Позже Мао будет находить истинное наслаждение в философских рассуждениях, и его беседы, как личные, так и чисто политические, станут изобиловать такими таинственными аналогиями и мудреными ссылками на забытых схоластов, что даже членам Политбюро частенько придется ломать голову над услышанным. «К вопросу о практике» и «О противоречиях» позволили Мао утвердить себя как ведущего теоретика партии, имеющего все основания претендовать на высшую власть. Трудно избавиться от впечатления, что философия являлась для него чем-то вроде трамплина. Она всегда оставалась средством достижения цели.
29 ноября 1937 года, когда Квантунская армия методично продвигалась на юг по равнинам Северного Китая, в небе над Яньанью появился небольшой самолет. На первый взгляд он казался японским бомбардировщиком, однако вскоре наблюдатели рассмотрели на его крыльях красные звезды. Мао и остальные члены Политбюро спешно отправились на аэродром. Когда самолет приземлился, из него вышел полноватый и чем-то напоминавший сову Ван Мин, посланный Сталиным с почетной миссией укрепить единый фронт КПК с Гоминьданом. Ван Мина сопровождали невысокий, почти тщедушный и похожий на школьника Кан Шэн, специальностью которого были тайные политические операции, и Чэнь Юнь, двумя с половиной годами раньше отправленный в Москву известить Коминтерн о решениях, принятых руководством партии в Цзуньи.
О возвращении Ван Мина Мао был извещен радиограммой, однако утомительная дорога через Синьцзян отняла у посланца Кремля две недели, и представления о точной дате его прибытия в Яньани не имели.
Вечером армейские повара потрудились на славу: гостей ждал роскошный банкет. В приветственном тосте Мао назвал Ван Мина «ангелом-хранителем партии», а Чжан Вэньтянь сыпал комплиментами, восхищаясь его успешной работой в Коминтерне. Но уже на следующий день началась невидимая борьба. Слишком проницательный для того чтобы бросить открытый вызов авторитету Мао, по ряду важнейших вопросов Ван Мин четко дал понять, что его позиция — это позиция Москвы. Главным поводом для разногласий, звучавших в ходе шестидневного совещания Политбюро, стал вопрос о едином фронте.
Свою стратегию Мао изложил еще тремя с половиной месяцами раньше, в Лочуани. Если Китай хочет разбить Японию, доказывал он, совершенно необходимо объединить все патриотические силы страны. Но в создаваемом едином фронте «КПК должна сохранять свою абсолютную независимость и не упускать инициативу». С точки зрения политики это означало, что партия будет стремиться играть ведущую роль в военных вопросах и неуклонно множить свои ряды. Отношения с Чан Кайши требуют «высочайшей бдительности»: несмотря на формальный союз, Гоминьдан по-прежнему оставался соперником. Чисто военный аспект предполагал подготовку к затяжной войне, где Красная армия вновь уйдет в партизаны и постарается всячески избегать позиционных боев. «Суть партизанской войны — поднять на борьбу широкие массы. Регулярные части должны привлекаться лишь тогда, когда есть стопроцентная гарантия победы. Никогда не вступай в драку, если существует опасность проиграть!» Говоря об этом, Мао напоминал, что силы Красной армии следует разворачивать «исключительно в соответствии со складывающейся реальной обстановкой».
С наступлением зимы события начали подтверждать мудрость этой политики. Основную тяжесть военных действий Чан Кайши попытался переложить на Красную армию. Директива Центрального Комитета предписывала руководящим работникам КПК защищать прежде всего интересы своей партии, а не слепо следовать обязательствам перед Гоминьданом. В телеграммах армейским командирам Мао настаивал: только партизанские действия, никаких непосредственных столкновений с противником. Когда в конце сентября части Линь Бяо в засаде под Пинсингуанем уничтожили тысячную колонну японской армии, душа Мао ликовала от первой победы, а разум его кипел гневом: как осмелился Линь Бяо на такую безрассудную выходку? Через несколько дней Гоминьдан начал кампанию по концентрации уцелевших на юге страны разрозненных партизанских отрядов коммунистов, и сомнения относительно намерений Чан Кайши вспыхнули с новой силой. После того как без боя были отданы оккупантам города в северных провинциях, руководство партии решило, что Гоминьдан готовится заключить с Токио сепаратный мир. Мао лишний раз убедился в необходимости сохранять принятый курс и выступать против «совершенно ошибочной политики Нанкина».
Позиция вернувшегося из Москвы Ван Мина была абсолютно иной. Для Сталина Гоминьдан являлся первейшим средством сдерживания аппетитов Японии, уже тогда не скрывавшей своих интересов к Сибири. Подчиняясь дисциплине Коминтерна, КПК следовало предпринимать все усилия для укрепления отношений Гоминьдана с Советским Союзом. Главное в сложившейся ситуации, настаивал Ван Мин, это «консолидировать и расширять сотрудничество с Чан Кайши, и не на основе соперничества, а исходя из обоюдного уважения, доверия и взаимного контроля». Такие вещи, как «удержание инициативы» и «ведущая роль», не имели принципиального значения. Первоочередная задача — дать отпор японским агрессорам, ей должно быть подчинено все, «ради сохранения единого фронта мы не можем не пойти на любые жертвы».
Когда Ван Мин изложил на декабрьском заседании Политбюро свои взгляды, Мао заметил, что правильность выработанной в Лочуани стратегии подтвердила практика. КПК обязана сохранить независимость, обеспечивающую ей свободу действий, в противном случае партия станет придатком Гоминьдана. Единый фронт и отпор оккупантам вторичны. Марксистская диалектика учит, что единство противоположностей невозможно без взаимной борьбы между ними.
Для Чжоу Эньлая, занимавшегося непосредственными контактами КПК и Гоминьдана, равно как и для многих рвавшихся в бой высших командиров Красной армии, доводы Ван Мина были привлекательны прежде всего потому, что их поддерживала Москва. По рассказам очевидцев, Мао в узком кругу сетовал, что «по возвращении Ван Мина мой авторитет распространялся не дальше пещеры, где я жил». На самом деле Мао имел достаточно сторонников, чтобы заблокировать предложения посланца Страны Советов, а поскольку ни одна из сторон не желала обострять намечавшийся конфликт, ни к какому окончательному решению заседание Политбюро не пришло.
Половинчатым успехом закончились и все усилия Ван Мина укрепить свое личное влияние на политику партии. Чэнь Юнь, Кан Шэн и он сам, полные члены Политбюро, вошли и в Секретариат, состоявший до этого лишь из Мао и Чжан Вэньтяня. Номинальный пост главы партии, занимаемый Чжаном с начала 1935 года, временно был упразднен, и в интересах «коллективного руководства» заседание постановило, что все важнейшие документы КПК будут утверждаться не менее чем половиной членов Секретариата либо всего Политбюро. А поскольку очень скоро Ван Мину пришлось уехать в Ухань, чтобы возглавить работу Бюро партии в бассейне Янцзы и представлять интересы КПК в Гоминьдане, такое постановление означало, что принятие каждодневных решений и рычаги реальной власти оставались в руках Мао и Чжан Вэньтяня. Подчиняясь настоятельным просьбам Коминтерна, Политбюро также дало указание о начале подготовки 7-го съезда КПК. У Ван Мина имелись все основания рассчитывать, что съезд официально закрепит за ним пост второго человека в партии. Однако Мао, назначенный председателем подготовительного комитета, следуя заветам древних, торопился медленно.
Брошенный Ван Мином вызов оказался для Мао самым серьезным за последние два с половиной года. За Ваном стояла целая когорта партийных руководителей, прошедших всестороннюю подготовку в Советском Союзе, и именно их влияние Мао всеми силами старался ослабить. Ван Мин был честолюбив, пользовался огромным авторитетом и имел серьезную поддержку в Москве. Мао для него представлял всего лишь ответственного за работу партии в армии и в тоге политика совершенно не нуждался. В 1931 году, после 4-го пленума КПК, Ван Мин стал одной из наиболее крупных фигур партийного руководства и оставался ею вплоть до того, как передал свои полномочия Бо Гу. Он по-прежнему надеялся подняться на самый верх.
Поначалу предлагавшаяся Ван Мином политика оказалась довольно эффективной. Попытки Германии выступить в роли посредника между Китаем и Японией закончились в январе крахом, что привело к заметному потеплению отношений КПК с Гоминьданом. В У хани начала выходить партийная «Синьхуа жибао» (газета «Новый Китай»). Она впервые за долгие годы дала коммунистам возможность легально пропагандировать свои взгляды в управлявшихся гоминьдановцами районах страны. В городах заметно увеличился рост рядов членов партии.