«Для придания законченности структуре партии и с целью обеспечения четкого руководства ее деятельностью Коминтерн рекомендует поставить во главе КПК товарища Мао Цзэдуна. Безусловно, такое решение должно быть принято в атмосфере единодушия».
Последовавшие за этим две недели дискуссий были отданы подготовке пленума Центрального Комитета, который последний раз собирался в январе 1934 года. Сейчас Мао ждал лишь возвращения из Москвы Ван Цзясяна — чтобы уточнить позицию Москвы.
В ходе дискуссий он выступил дважды, 24-го и 27 сентября. Как и в предыдущие моменты своего триумфа — в Цзуньи, Хуэйли и Ваяобу, — Мао снял маску благодушия и со страстной убежденностью доказывал, что главной целью директив Коминтерна является «сохранение внутрипартийного единства». Полученные инструкции, говорил он, определяют «ведущие принципы» не только для предстоящего пленума, но и для съезда партии, перед которым стоит задача дать оценку проделанной работе и избрать новое руководство в соответствии с указаниями Г. Димитрова. Партия должна готовить себя к затяжной войне; единый фронт с националистами будет сопровождаться обострением борьбы между КПК и Гоминьданом.
Начавший работу 29 сентября 6-й пленум продлился более месяца.
В речи на открытии пленума Мао определил основные направления своего удара. Ван Мин и его сторонники, заявил он, столь преуспевшие вдалеке от родины в постижении марксизма, оторвались от реальной китайской действительности:
«Если китайский коммунист, плотью и кровью связанный с великой нацией, говорит о марксизме без всякой привязки к событиям, происходящим в стране, то такой марксизм является чистой воды абстракцией. Подобное выхолащивание его сути представляет серьезную проблему, которую партия должна осознать и разрешить как можно быстрее. Нам необходимо отбросить заимствованные за рубежом стереотипы, прекратить толочь воду в ступе и категорически отказаться от догматизма… В этом вопросе партия накопила уже достаточно ошибок, исправление которых не терпит отлагательства».
Пока еще Мао не называл имен, однако ветераны партии прекрасно поняли, кого и что он имел в виду. В их памяти еще были свежи времена, когда вернувшихся из Советского Союза студентов — «возвращенцев» — пренебрежительно называли «ян фаньцзы» — «господами из-за границы».
В конце октября японские войска, как и предсказывал Мао, заняли Ухань, что стало новым свидетельством провала стратегии Ван Мина. Сам он в это время находился на созванной Гоминьданом конференции по вопросам единого фронта и в работе пленума участия не принимал. Воспользовавшись отсутствием своего главного соперника, Мао высмеял излюбленный лозунг Ван Мина «Жертвовать веем во имя единого фронта». Такая установка связывала партию по рукам и ногам именно тогда, когда больше всего ей требовались инициатива и независимость. Всякий, кто отказывался бороться за независимость КПК, вполне заслуживал ярлыка «правого оппортуниста». Неторопливая партизанская война вовсе не деморализует народные массы, напротив, она зовет народ с оружием в руках отстаивать будущее родины и является действенным средством пробуждения политического сознания:
«Каждому члену партии следует понять самое главное: винтовка рождает власть. Наш принцип заключается в том, что этой винтовкой командует партия, винтовке же никогда не будет дано права командовать партией. Оружие обеспечивает нам возможность создавать свои организации, школы, заниматься культурным строительством и вести за собой массы. Имея в руках винтовку, можно получить все… Только силой оружия может рабочий класс и трудовое крестьянство свергнуть диктатуру буржуазии и помещиков, поэтому не будет преувеличением сказать, что винтовка преобразует мир. Мы стоим за прекращение всех войн, но чтобы прекратить войну, необходимо довести ее до конца. Для того чтобы положить винтовку, нужно сначала взять ее в руки».
Эту формулу, впервые произнесенную в августе 1927 года в Ханькоу, руководство партии тогда отвергло. Теперь Мао обвинял Ван Мина и «возвращенцев» в пренебрежении военным аспектом революции, в «серьезных просчетах», допущенных ими во время управления Центральным советским районом в Цзинани.
Осень 1938 года стала для Мао своеобразным водоразделом. Его идеи обрели интеллектуальную завершенность, все, что выходило из-под его пера, свидетельствовало о легкости и уверенности, с которыми Мао вплетал в марксистскую диалектику понятия традиционной китайской философии. С этого времени он воспринимал мир как некое единство, находящееся в положении неустойчивого равновесия противоположностей, внутренние взаимоотношения которых определяют, по его словам, «сущность всех вещей и событий и обеспечивают движение общества вперед». Накануне сорокапятилетия Мао четко осознал: многие представления еще требуют окончательной доводки, однако чем-то радикально новым мир вряд ли удивит его.
В сфере политики его долгая борьба за главенство в партии фактически близка к завершению. Ван Мин еще представлял собой силу, с которой необходимо считаться, однако серьезной угрозой авторитету Мао он быть уже не может. Такое положение дел вполне терпимо, оно позволяло заняться консолидацией вновь обретенной власти.
Подобно Сталину, инструментом претворения своей политики в жизнь Мао сделал Секретариат ЦК, занимавшийся повседневной рутинной работой в перерывах между заседаниями Политбюро. Руководство Секретариатом означало возможность полного контроля над деятельностью высших эшелонов партийной власти. Пост главы Секретариата Мао поделил с Ван Цзясяном, безупречно справившимся с деликатным поручением в Москве. В ожидании 7-го съезда Мао отказался от титула исполняющего обязанности Генерального секретаря партии: ему требовалась реальная власть, регалии пусть придут позже.
С роспуском Бюро КПК в бассейне Янцзы позиции Ван Мина еще более ослабли. Круг его вопросов разделен теперь между Южным бюро, которым руководил Чжоу Эньлай, новым Бюро центральных районов во главе с Лю Шаоци и Юго-Восточным бюро под началом Сян Ина, бывшего соперника Мао.
Ноябрь 1938 года принес в жизнь Мао очередные перемены. Вскоре после окончания работы пленума участились налеты на Яньань, японские бомбардировщики подвергли массированному удару Фэнхуаншань. Дом, где жил Мао, оказался разрушенным почти до основания, и вместе с другими он перебрался в пещерную деревушку на склонах узкой долины Янцзялин в пяти километрах к северу от Яньани. Хэ Цзычжэнь рядом с ним уже не было: годом ранее они расстались. В ноябре Мао женился на молодой киноактрисе из Шанхая, известной зрителям под псевдонимом Лань Пин. Сама же девушка называла себя Цзян Цин.
Женщин, когда-либо деливших свою жизнь с Мао Цзэдуном, очень трудно назвать счастливыми. Крестьянская девушка Ло, ставшая по выбору родителей Мао его первой женой, была с позором отвергнута мужем и умерла, не успев состариться. Верная супружескому долгу Ян Кайхуэй приняла казнь, страдая от сознания, что Мао предпочел ей Хэ Цзычжэнь. Хэ, на долю которой выпали тяжелейшие испытания, оставившая трех своих детей чужим людям и родившая четвертого ребенка мертвым, не разлучавшаяся с Мао в самые мрачные периоды его политической карьеры, выжила после ужасной раны лишь для того, чтобы обнаружить: пути их разошлись в тот момент, когда до нормальной жизни можно было дотянуться рукой.
Эдгар Сноу запомнил ее по Баоани как мягкую и отзывчивую молодую женщину, на плечах которой лежали все заботы о доме: Хэ готовила еду, наводила порядок и ухаживала за крошечной дочерью Ли Минь. Но исходившая от ее облика мягкость была обманчивой. По признанию Мао, Хэ Цзычжэнь имела несгибаемую волю и твердый, неуступчивый характер. «В отношениях между мной и ней часто сверкают искры, — заметил он после одного семейного спора. — Каждый мучается от того, что никак не может примириться с другим». Инициативу миротворца брал обычно на себя Мао: Хэ была слишком упряма для того, чтобы сделать первый шаг.
В дикой глуши Цзянси во время испытаний Великого похода их привязывала друг, к другу естественная для человека потребность выжить — выжить в физическом и политическом смысле. Отсутствие у Хэ Цзычжэнь образования — в шестнадцать лет она была вынуждена бросить школу — вряд ли смущало Мао. Недостаток знаний с лихвой компенсировался врожденной интеллигентностью и сообразительностью Хэ. Она любила Мао. Он тоже ощущал свою привязанность к ней.