Отношения между двумя партиями оказались на грани полного разрыва. Между Яньанью и Чунцином, где располагалась штаб-квартира Чан Кайши, были прекращены всякие контакты, КПК отозвала своих офицеров связи и из других провинциальных центров. Но и в этих экстремальных условиях единый фронт был для партии слишком ценным завоеванием, чтобы пожертвовать им без попыток мирно разрешить конфликтную ситуацию. Благодаря ему Красная армия на самых законных основаниях увеличила свою численность с пятидесяти тысяч до полумиллиона человек. Ряды КПК множились столь стремительно, что Политбюро оказалось вынужденным временно приостановить прием в партию, поскольку существовавшая структура просто не успевала за темпами роста. Для Мао фронт стал «магическим оружием», расчищавшим коммунистам дорогу к власти. Чан Кайши тоже понимал это. Но его руки были связаны. Война с Японией, сделавшая, собственно говоря, единый фронт возможным, означала, что Гоминьдан не может в одностороннем порядке прекратить ее. По всей стране поднялась бы мощная волна обвинений: «Чан Кайши предпочитает убивать не японцев, а коммунистов».
В конечном итоге вступление в июне 1941 года в мировую войну Советского Союза, а в декабре — и США заставило КПК и Гоминьдан продолжить совместную борьбу против Японии. Китай уже стал частью формировавшегося Тихоокеанского альянса, и на какое-то время важность нового статуса отодвинула на задний план распри внутри страны. Обе противоборствующие стороны прекратили стрелять друг в друга и в ожидании неизбежного возобновления конфликта после победы над общим врагом исподволь накапливали силы.
Для Мао подобная ситуация послужила новым толчком к укреплению своей личной власти.
Избранный им для этого метод на сей раз заключался в переоценке всей предыдущей деятельности партии. Требовалось доказать даже самым упорным скептикам, что Ван Мин и его сторонники ступили на тропу ошибок еще в 1931 году, задолго до вопроса о едином фронте, а последовательным и правым оставался один Мао.
Начиная с 1931 года в течение четырех лет войны с Японией значительная часть черновой работы была уже проделана. В октябре 1939 года Мао писал о необходимости нести в массы правду об истории партии. Это, говорил он, поможет «консолидировать КПК идеологически, политически и организационно» и гарантирует от «повторения ошибок прошлого». Только после Цзуньи коммунисты «твердо стали на позиции большевизма». Для Ван Мина и тех его последователей, что руководили партией на протяжении почти пяти лет до совещания в Цзуньи, такие формулировки означали одно: Мао ждет от них полного отречения от своих прежних взглядов.
Пытаясь уйти от брошенного ему вызова, Ван Мин предложил заключить сделку: он признает нынешнее верховенство Мао в партийных делах, а тот, в свою очередь, перестанет высказывать сомнение в былых заслугах Вана.
Компромисс поначалу достиг цели. Однако уже в декабре 1940 года Мао составил подробный перечень «ультралевацких ошибок, допущенных группой Ван Мина в Цзянси»:
«Имело место полное отстранение от экономической жизни класса капиталистов (ультралевацкая политика в области труда и налогообложения) и зажиточного крестьянства (которому отписывались самые негодные земли); физическое истребление голодной смертью помещиков (взамен конфискованной земли им не предоставлялась другая). Суровым гонениям подверглась интеллигенция; серьезный левый уклон присутствовал в подавлении контрреволюционной деятельности; органы местного самоуправления были монополизированы коммунистами… Ультралевачество проявилось в военной политике (идея захвата крупных городов, пренебрежение партизанской войной) и нанесло значительный ущерб внутрипартийной жизни (нападки на товарищей по партии и чрезмерно строгие наказания провинившихся). Все эти ошибки нанесли КПК и делу революции в целом весьма трудно поправимое зло».
Однако так же, как и прежде, Мао не называл никаких имен. Когда Лю Шаоци рекомендовал ему классифицировать перечисленное как «ошибочную политическую линию», Мао благоразумно отказался. «Дыне нужно дать созреть, — говорил он. — Зачем срывать ее неспелой? Придет время, и она сама отвалится от стебля. Чрезмерная строгость только вредит политике».
Но уже осенью следующего года Мао решил, что пора начинать столь долго планировавшееся политическое наступление.
Яньаньское «движение по упорядочению стиля» («чжэнфэн»), как назвали его чуть позже, продлилось без малого четыре года. К моменту его завершения Мао уже не был «первым среди равных» — он стал тем, кто решал все, вознесенным на пьедестал демиургом, чей венец озаряет своим сиянием всех бывших его коллег.
Мао перешел в атаку на расширенном заседании Политбюро, собравшемся 10 сентября 1941 года. Свою речь он начал с критики «субъективизма», означавшего неспособность адаптировать политику партии к реальным условиям Китая. Этот тезис звучал в его выступлениях уже с весны. Но теперь Мао позволил себе быть более конкретным. Одним из проявлений такого субъективизма, говорил он, была «лилисаневщина» начала 30-х годов, но куда более опасными для партии оказались решения руководства, избранного на 4-м пленуме КПК. Хуже того, отмечал докладчик, проблема осталась неразрешенной и поныне: субъективизм, сектантство и догматизм продолжали наносить огромный вред делу партии; на борьбу с ними необходимо мобилизовать самые широкие массы.
Через шесть недель, когда заседание закончилось, Мао получил почти все, к чему он так стремился. Ван Мин и Бо Гу будут признаны виновными в «левацком» уклоне, а многим их соратникам, в том числе и Чжан Вэньтяню, придется подвергнуть себя суровой самокритике.
Причиной подобного успеха послужило несколько факторов. Многократным повторением слышанных всеми на протяжении пяти лет формул Мао удалось внедрить свои призывы к особому, китайскому, пути развития революции в коллективное сознание партии. Начиная с Цзуньи, подчеркивал он, партия чувствовала себя окрепшей, авторитет ее возрастал, в то время как в предыдущий период, под руководством «возвращенцев», она стояла на грани если не самоуничтожения, то распада. Болес того, Мао заверил своих коллег в том, что целью готовящегося движения будет «исправление» идей, а не их носителей. Главный принцип — «Лечить болезнь, а не больного». О «беспощадных ударах», наносившихся идейными соперниками в ходе прошлых кампаний, не может быть и речи.
Позже это сентябрьское заседание Политбюро Мао назвал одним из десятка шагов, которые привели его на вершину политической власти. За своими плечами он впервые тогда почувствовал несокрушимую когорту партийных руководителей (в нее не вошли лишь Ван Мин и Бо Гу, отказавшиеся признать свои ошибки). Необходимые предпосылки и условия для «движения по упорядочению» были созданы.
Вплоть до заседания Политбюро основным объектом всей политической эскапады Мао являлись высшие эшелоны партийной элиты. О скрытой борьбе в партии, насчитывавшей к тому времени около восьмисот тысяч членов, знали от силы сто — сто пятьдесят человек. Даже Пэн Дэхуай, полный член Политбюро, впоследствии признавал, что суть происходившего до конца раскрылась ему только год спустя. Рядовые же члены КПК и представления не имели о том, чем занята верхушка партии.
Но в феврале 1942 года ход кампании стал достоянием общественности.
Двумя выступлениями в Центральной партийной школе Мао задал основное направление последней партийной инициативы.
«Мы — коммунисты, — говорил он слушателям, — следовательно, должны идти в ногу и заботиться о равнении наших рядов». Далее следовало описание тональности марша, под который ряды будут продвигаться вперед:
«Марксизм-ленинизм и китайская революция связаны меж собою так же, как стрела и стоящая перед нею мишень. Отдельные товарищи пускают свои стрелы во все стороны сразу, не выбирая цели, наугад… Другие бережно держат стрелу в руках и восхищаются: «Какая чудесная вещица», не решаясь натянуть тетиву. Стрела марксизма-ленинизма должна поразить свою мишень… В противном случае с какой стати изучать нам эту науку? Марксизм-ленинизм нужен нам не потому, что он радует глаз или кроет в себе некую мистическую силу, которая помогала даосам покорять демонов и общаться с духами. В марксизме-ленинизме нет ни особой красоты, ни сверхъестественной силы. Он просто полезен, исключительно полезен… Те, кто относится к нему как к религиозной догме, слепы в своем невежестве. Им нужно прямо сказать: «Ваша догма бессмысленна», или, что прозвучит грубее, но будет более точным: «От вашей догмы толку меньше, чем от кучи дерьма». Собачье дерьмо годится на удобрение, а то, что, посидев, оставляем мы с вами, кормит собак. Но догма? Она не нужна в поле и не устроит собак. Для чего же она тогда?»