В будущем, заверил Мао аудиторию, партийца будут оценивать по тому, насколько грамотно он умеет применять концепции и методы марксизма-ленинизма при решении практических задач. Прочитанные же «сотни томов Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, равно как и способность цитировать их страницами» не стоят ровным счетом ничего.
Книжная мудрость, которую Мао всегда ненавидел, получила достойную отповедь:
«Приготовить пищу и грамотно накрыть стол во все времена почиталось настоящим искусством. Как же нам быть со знаниями, почерпнутыми в книгах? Если человек не занимается ничем, кроме чтения, то он будет в состоянии распознать три, скажем, пять тысяч иероглифов. Ему останется лишь протянуть к прохожим руку за подаянием. Читать книгу намного проще, чем готовить пищу, намного быстрее, чем заколоть свинью. Ведь свинью сначала нужно поймать. Она умеет бегать (смех в зале). Хорошо, человек догоняет свинью, втыкает ей в шею нож. Свинья визжит (смех в зале). Лежащая на столе книга не имеет ног, она не завизжит (смех). Что может быть проще? Вот почему я советовал бы тем из вас, кто привык читать книги и не сталкивался с реальной жизнью, попытаться осознать собственные упущения и умерить свое честолюбие».
В подобном духе Мао мог вещать бесконечно долго. Длинные и пустые, полные абстракций речи гневно обличали разрушавший партийную дисциплину «индивидуализм» и тормозивший развитие общества «зарубежный формализм»:
«Мы должны оседлать весь Китай, ощутить его собственными задницами. Мы должны изучать мировой капитализм и мировой социализм, но если нам потребуется уяснить, какое отношение они имеют к истории нашей партии, совершенно не важно, куда опустится ваша задница… Когда мы изучаем Китай, в центре нашего внимания должен быть именно он. Среди некоторых товарищей распространилось настоящее поветрие: они берут за образец другую страну и превращаются в заезженную пластинку, без конца перепевая куплет о необходимости копировать ее опыт…»
Эта суровая критика предназначалась не столько уже побежденному Ван Мину и его последователям, сколько тому образу мышления, который они представляли. На протяжении двенадцати месяцев, пока рядовые члены партии на лекциях и в семинарских кружках впитывали в себя идеи Мао и вытекавшие из них взгляды на историю КПК, происходило смещение интеллектуального центра коммунистической идеологии. Источник марксистско-ленинской мудрости дарил свои животворные струи уже не Москве, а Яньани.
В марте 1943 года организационная структура партии со значительным опозданием была приведена в соответствие с политической реальностью, сложившейся в результате «движения по упорядочению стиля». Мао стал Председателем Политбюро и нового Секретариата, состоявшего теперь из трех человек: его самого, Лю Шаоци, фактически занявшего второй пост в партии, и Жэнь Биши, оказавшего Мао столь значительную услугу в Москве пятью годами ранее. Ван Цзясян был назначен заместителем руководителя отдела пропаганды, а Кан Шэн, чья карьера пошла в гору после того, как он в 1938 году перешел на сторону Мао, получил должность заместителя руководителя организационного отдела, подчинявшегося Лю Шаоци. Ван Мин, входивший в состав высшего руководства КПК с 1931 года, оказался полностью отстраненным от принятия важнейших решений.
Однако наиболее серьезное нововведение не так бросадось в глаза, как раздача постов, образно говоря, оно было набрано самым мелким шрифтом. Как и в предыдущие годы, в перерывах между заседаниями Политбюро право принятия решений принадлежало Секретариату ЦК. Но теперь, в случае расхождения мнений его членов, окончательное слово оставалось за Мао. Фактически это означало куда больше, чем право решающего голоса или даже право вето: даже если двое членов Секретариата будут против, Мао уже ничто не помешает навязать свою волю партии.
В военное время подобная концентрация полномочий в руках одного человека имела под собой определенные основания. Соратники Мао могли успокаивать себя тем, что носителями высшей власти в любом случае являются коллегиальные органы: Политбюро и Центральный Комитет. Суть же заключалась в том, что партия оказалась как бы под гигантским катком. Перед ним капитулировал даже Бо Гу. Единственным уцелевшим утесом высился Ван Мин, чья отчужденность служила зримым предупреждением веем потенциальным ослушникам. Наблюдая за взлетом Мао и зная, что их собственное будущее зависит от тонкостей личных взаимоотношений с ним, руководители КПК не имели никакого желания противостоять неизбежному, по их мнению, процессу.
В 1943 году Мао получил в партии такой статус, которого до него не имел ни один китайский коммунист.
Но пока его влияние распространялось лишь на подконтрольные КПК территории, весьма незначительные на просторах гигантской страны. Следующий шаг был воистину творческим: предстояло создать миф вокруг личности Мао и развить идеи, которые позволят ему в течение шести последующих лет завоевать поддержку не только партии, но и населения всего Китая.
Как и «культурная революция», начавшаяся четверть века спустя, «чжэнфэн» являл собой не просто составную часть процесса борьбы за власть. По сути, он был попыткой коренным образом изменить образ мышления людей.
Логические предпосылки кампании лежали в политике единого фронта, требовавшей от партии всемерного расширения своего влияния. В декабре 1935 года в Ваяобу Политбюро под нажимом Мао согласилось с тем, что членство в партии должно быть открыто для всех, «кто готов бороться за дело КПК — вне зависимости от социального происхождения». После возражений Коминтерна этот лозунг был без шума снят. Но на практике принцип «открытых дверей» продолжал действовать. Чтобы завоевать симпатии так называемых промежуточных классов — патриотически настроенной буржуазии, мелких и средних землевладельцев, интеллигенции, — составлявших политическую основу Гоминьдана, КПК несколько смягчила радикализм своего курса. В мартовской статье 1940 года «О новой демократии» Мао указывал, что к конечной цели партии — построению социализма — лежит еще очень долгий путь. Текущая задача, которая тоже неизбежно потребует многих лет, — это борьба с империализмом и феодализмом.
Успех политики классового сотрудничества превзошел самые смелые ожидания. К началу 40-х годов, всего через три года после инцидента на мосту Марко Поло, численность КПК увеличилась едва ли не в двадцать раз. Большинство новых членов вступали в партию из соображений патриотизма, а вовсе не по коммунистическим убеждениям.
Со всей очевидностью вставала проблема: как этот рыхлый массив превратить в спаянную железной дисциплиной политическую силу?
«Большевизация» партии в 30-е годы проходила в атмосфере страха. Поднятая им волна отвращения к идеям коммунизма оттолкнула многих и исключала всякое повторение печального опыта. К окончанию Великого похода Мао признал, что для разрешения внутрипартийных противоречий необходим другой, более гладкий путь. В 1935 году он сказал Сюй Хайдуну, что люди, вынесшие на своих плечах столь чудовищные испытания, не могут быть предателями. Предпринимались различные попытки создать новые эффективные методы типа движения «нового листа», в ходе которого члены партии, совершившие ошибки, признавались в них публично и давали клятву начать жизнь сначала. Но ответ на сложный вопрос Мао в конце концов нашел в классическом наследии прошлого.