«Если стиль жизни партии будет безукоризненно правильным, — заявил он в начале «чжэнфэна», — то за нами последует вся нация». Путь к умам людей проходит через «силу добродетельного примера», как писал Конфуций. В Цзянси, как и в годы «культурной революции», эта сила обозначалась цветом — красным. Однако в отличие от Конфуция, утверждавшего, что «народ можно заставить подчиниться, но нельзя заставить понять почему», Мао, будучи коммунистом, настаивал: «истинным героем является народ», в гуще своей порождающий революционные идеи:
«Правильное руководство исходит от масс и направлено в массы. Другими словами, требуется взять идею из народа, проанализировать ее, превратить в стройное и концентрированное учение и вернуться с ним в массы. Вот тогда они воспримут его душой и сердцем и на практике убедятся в его истинности. Затем то же самое нужно проделать еще раз, другой, третий — и так до бесконечности. Поднимаясь по этой спирали, идеи будут очищаться, обогащаться и наполняться жизненной силой».
В ходе «чжэнфэна» такой подход был осуществлен внутри самой партии. «Озарение», которого ждал Мао, должно было прийти к коммунистам по их собственной воле: «Члены партии обязаны постоянно задавать себе вопрос: почему? Им следует тщательно взвешивать любые явления и проблемы, вдумчиво проверять, соответствуют ли они реальному положению дел. Мы не можем позволить себе роскошь действовать вслепую, однако нельзя превращаться и в рабов идеи».
Такие взгляды не мешали Мао настаивать на необходимости строгого партийного единомыслия. Долгом каждого коммуниста считалось «полное подчинение центральному руководству».
Пристрастие Мао к подобным противоречиям стало отличительной чертой всей его политики. Этот дьявольски хитроумный и одновременно на редкость простой ход обеспечивал ему возможность управлять ходом любой идеологической кампании в соответствии с личными политическими нуждами. Он всегда мог изменить направление удара, вынудить реальных или воображаемых соперников полностью раскрыть свои взгляды — с тем, чтобы уже без особого труда расправиться с ними.
«Чжэнфэн» никогда и не планировался как размеренная, доброжелательная кампания. Он должен был стать решающей схваткой — не только с Ван Мином и его представлениями, но и с теми в партии, кто испытывал хотя бы внутреннее сопротивление идеям самого Мао. «Изгнать заразу и спасти страждущего» — отличный принцип, но Мао никогда не обещал, что этот процесс будет безболезненным. «Первым делом, — пояснял он, — пациент должен ощутить потрясение, шок. Ты болен! — обязан кричать ему врач. Подопечный обмирает от страха и покрывается испариной; с этого момента он встает на путь исцеления». Конфуцианские методы убеждения становятся для Мао излюбленными, но, так же как и совершенномудрые правители древности, он не забывал и о легистских способах принуждения тех, кто отказывался подчиниться его воле. Конечно, речь шла не о Ван Минс и других высших чиновниках партии, чей статус служил достаточной защитой от репрессий, — объектами нападок были, как правило, более уязвимые души, чей пример служил потом суровым назиданием остальным.
В 1942 году одним из наиболее непокорных упрямцев был в Яньани исполненный идеализма молодой литератор Ван Шивэй.
Искренность — чтобы не сказать доверчивость — являлась отличительной чертой китайских интеллектуалов на протяжении веков. Среди писателей и художников, примкнувших к партии с началом антияпонской войны, призыв Мао сомнениями проверить древние истины послужил поводом развернуть широкую дискуссию на страницах стенных газет — «дацзыбао», — носивших названия типа «Ши юй ди» («Стрела и мишень»), «Цин цибин» («Легкая кавалерия») или «Сибэй фэн» («Ветер с северо-запада»). Нечто похожее имело место двадцатью годами раньше, в ходе «Движения 4 мая».
Писательница Дин Лин опубликовала весьма резкую статью, где в самых непочтительных выражениях высмеяла лицемерие партийных чиновников в вопросе равноправия женщин. Ее коллега поэт Ай Цин с ехидной издевкой писал о том, как комиссары требовали от него превратить «стригущий лишай» в название полевого цветка. Однако наиболее болезненный удар Мао ощутил, прочитав сатирическое эссе Ван Шивэя «Дикая лилия», напечатанное партийной «Цзефан жибао» (газета «Освобождение») в марте. Ван осмелился рассказать о скрытой от посторонних глаз стороне жизни в Яньани: о «трех классах одежды и пяти сортах пищевых продуктов», полагавшихся высшим чинам партии в то время, когда «больные и раненые оставались без чашки лапши, а молодежь довольствовалась двумя чашками рисового отвара в день». Упомянул он и о плотских утехах высоких начальников, об их абсолютном равнодушии к нуждам простых коммунистов.
Даже сейчас, полвека спустя, китайцу трудно понять, расставил ли Мао сознательно западню, в которую угодил Ван Шивэй и другие, или реакция литераторов, оказалась для него полной неожиданностью.
Типичным для Мао являлось то, что он не оспаривал ни одну из гипотез. В его воспоминаниях Ван Шивэй представал то как необходимая «чжэнфэну» мишень, то в качестве его невинной жертвы, дискредитировавшей благородные политические цели. Так или иначе, случай с Ван Шивэем стал образцовым в процессе подавления политического инакомыслия. По подобной же модели строились акции устрашения творческой интеллигенции на протяжении всего последующего правления Мао и даже после его смерти.
Сценарий репрессий Мао озвучил в мае лично, на специально созванном совещании работников литературы и искусства. Сатира и критика, заявил он, абсолютно необходимы, но и писатели, и художники должны для себя решить, на чьей они стороне. Те, кто (подобно Ван Шивэю) тратит свою энергию на обличение так называемых темных сторон диктатуры пролетариата, являются «мелкобуржуазными индивидуалистами» и «трутнями в рядах настоящих революционеров». Цель искусства — служить интересам пролетарской культуры, а основная задача людей творческих профессий — стать трибунами масс, целиком отдав свою жизнь и талант священному делу революционной борьбы.
Через четыре дня над Ван Шивэем устроили показательное идеологическое судилище, которое явилось прототипом многотысячных публичных процессов 60-х. Две недели у товарищей по партии ушло на беспристрастно-суровое обсуждение его ошибок. Тон ему задал политический секретарь Мао Чэнь Бода. Он сравнил Ван Шивэя с присосавшейся к телу пиявкой, а обращался к нему не иначе, как к «зловонной куче дерьма», повод чему нашел в многозначности слогов, составлявших имя писателя. Ван Шивэю вторил Ай Цин: «Взгляды Вана насквозь реакционны, а предлагаемые им лекарства — настоящая отрава. Данный индивидуум не заслуживает высокого звания гражданина, не говоря уже о «товарище». Даже строптивая Дин Лин сочла более благоразумным осудить коллегу. Однако, согласно логике «чжэнфэна», обычного «промывания мозгов» было недостаточно. Вану предстояло пройти через процедуру публичного унижения, устроенную собратьями по перу. «Суд» над ним знаменовал начало практики коллективных трибуналов, на долгие десятилетия ставших неотъемлемой частью политики китайских коммунистов в отношении всех инакомыслящих.
Позже Ван Шивэй был исключен из Ассоциации китайских литераторов, что фактически лишало его возможности писать. «Все остальные, — вспоминал впоследствии один из участников судилища, — избавившись от этого непомерного идеологического бремени (читай: спасши свои шкуры), получили возможность вдохнуть полной грудью».
И все же Мао еще не до конца был уверен, что преподанный писателям урок пошел им на пользу. Несмотря на оказанное давление, Ван Шивэй так и не отрекся от своих убеждений, настаивая на том, что все им написанное идет исключительно во благо партии. По информации Кан Шэна, Вану симпатизировали девяносто процентов яньаньской интеллигенции. «Чжэнфэн» продолжался, его руководители прилагали отчаянные усилия для того, чтобы окончательно демонизировать личность писателя. В ходе судилища Вана уже обвинили в троцкизме, антипартийной идеологии, назвали «грязной и продажной душонкой» и уличили в том, что голова его «полна… контрреволюционного дерьма». Но при всей тяжести подобных обвинений партия рассматривала Ван Шивэя как «совершившего серьезные ошибки товарища, которого еще можно спасти». В октябре отношение к нему кардинально изменилось. Вану официально предъявили обвинение в «шпионаже в пользу Гоминьдана» и создании «антипартийной банды пятерых», которая «прокралась в ряды КПК с целью подрыва их единства». Через несколько дней его арестовали сотрудники выполнявшего функции секретной полиции общественного отдела партии и вместе с двумя сотнями других политически неблагонадежных отправили в тайное узилище КПК в Цзаоюани.