«Антипартийная банда пятерых» была чистой воды фальсификацией, а в подобных делах Кан Шэн знал толк. Ван и четверо других участников банды — две молодые супружеские пары — были едва знакомы, их связывала лишь общность либеральных взглядов. «Конспирация», — сказал тогда Кан Шэн. Даже Мао, давший добро на арест, попытался позже снять с себя всякую ответственность, объяснив происшедшее «досадной ошибкой». Впрочем, такая линия поведения была для него обычной. «Чжэнфэн» показал всей партии, что терпимость руководства имеет свои пределы, и те, кто забыл об этом, чьи дела, как объявил Мао, из разряда «заблуждений» будут переквалифицированы в «пособничество врагу», очень скоро ощутили, что на смену бархатной перчатке конфуцианства пришел острый топор логистов.
Начиная с осени 1942 года Кан Шэн получил полную свободу действий в качестве палача партии.
«Движение по проверке кадров» ставило целью очистить ряды КПК от «шпионов и вредных элементов», наличие которых объяснялось возросшей активностью секретных агентов Гоминьдана. «Шпионов у нас не меньше, чем волосков в бараньей шкуре», — говорил Мао. Как и в деле Ван Шивэя, понятие «шпион» трактовалось весьма широко. Основанием для подозрений могли служить критические высказывания, «либерализм» в отношении инакомыслящих, отсутствие энтузиазма при участии в мероприятиях партии, родственные связи с членами Гоминьдана. В декабре «движение по проверке» с благословения Мао превратилось в «движение по спасению», в ходе которого подозреваемых пытками склоняли к признаниям, чем и «спасали» их от более тяжких злодеяний. Такая практика полностью соответствовала формуле Мао «изгнать заразу и спасти страждущего», однако весьма немногие в партии приветствовали ее жестокость.
К июлю 1943 года были арестованы более тысячи «вражеских агентов», и более половины из них признали свою вину. Кан Шэн докладывал руководству КПК, что около семидесяти процентов вновь принятых «политически неблагонадежны». Из двухсот слушателей армейского училища «пособниками Гоминьдана» оказались сто семьдесят. Даже в аппарате Секретариата, средоточии политической власти Мао, у десяти из шестидесяти сотрудников обнаружились серьезные «политические проблемы». Многие коммунисты позору и пыткам предпочли добровольный уход из жизни. Около сорока тысяч человек (пять процентов от общего количества членов КПК) были исключены из партии.
Происходившее до боли напоминало развернутую Мао в 1930 году кампанию по борьбе с «АБ-туанями». Смертных приговоров, правда, выносилось теперь куда меньше, но общий принцип — признание под пыткой — сохранился без изменений.
В окружении Мао с этим были согласны многие. Вернувшись летом 1943 года из Чунцина в Яньань, Чжоу Эньлай высказал свое недоверие Кан Шэну, утверждавшему, что подпольные организации партии в гоминьдановских районах наводнены шпионами. Расследовать ситуацию поручили Жэнь Биши. Представленный им Мао доклад никогда не публиковался, однако не вызывает сомнения то, что он содержал резкую критику методов Кана, поскольку уже в августе Председатель отдал следователям общественного отдела КПК приказ умерить пыл. Двумя месяцами позже Мао распорядился: «Никаких казней и как можно меньше арестов — вот какой политики мы должны придерживаться». На этом «движение по спасению» закончилось. В декабре 1943-го, через год после его начала, выяснилось, что девяносто процентов арестованных были ни в чем не повинны и подлежали реабилитации. Многие, к сожалению, посмертной.
Тот факт, что «движение по спасению» вышло из русла и превратилось в шквал репрессий, является весьма примечательной характеристикой руководящего стиля Мао.
Одной из объективных предпосылок этого, как и в Футяни, было усилившееся противодействие националистов. Но еще более значимым являлось убеждение Мао в том, что лидер не имеет права казаться мягким. В 1943 году, накануне своего пятидесятилетия, Мао был уже далеко не новичок во власти. Неудачи 20-х — начала 30-х годов научили его: в политике, как и на войне, противник должен быть уничтожен, поскольку, раненный, он когда-нибудь встанет на ноги и продолжит борьбу. Это вовсе не означало возврата к старой и уже дискредитировавшей себя политике «беспощадных ударов», вину за которую Мао возложил на Ван Мина. Однако методы убеждения оказывались куда более эффективными, если накладывались на чувство страха убеждаемого. Революция — это не званый ужин.
Жертвой столь двойственной позиции Мао и стал Ван Шивэй.
После его ареста Мао отдал приказ: Вана не убивать, но и не выпускать на свободу. Писатель остался в заключении — «молодой человек со смертельно серым лицом, который говорит так, будто читает, водя пальцем по строкам». Он служил живым предостережением тем, кто позволит себе усомниться в правильности указанного Председателем пути.
Весной 1947 года, когда коммунисты ушли из Яньани, Хэ Лун был по-прежнему командиром одной из воинских частей. Многие европейские исследователи обычно представляли его Робин Гудом Красной армии, сорвиголовой и романтиком, ненавидевшим богачей и заботившемся о бедняках. В реальности же Хэ Лун, подобно другим генералам, был весьма жестким, крутого нрава военачальником. Такие, как он, презирали интеллигентов типа Ван Шивэя — вздыхавших о свободе литераторов в то время, как бойцы проливали свою кровь. Ранним весенним утром в деревеньке на берегу Хуанхэ Ван Шивэю по приказу Хэ Луна отрубили голову. Когда Мао узнал об этом, он поджал губы и не проронил ни слова.
Превращение Мао в верховного вождя партии сопровождалось ускоренным ростом культа его личности. Уже в конце 20-х годов деревенские жители юга Китая, говорившие на кантонском диалекте, слагали мифы о всемогущем главаре бандитской шайки Мо Такчунс, за которым безуспешно охотились власти. Но решение сделать из него глашатая китайского коммунизма в глазах всей нации окончательно сформировалось после публикации книги Эдгара Сноу «Красная звезда над Китаем». В предисловии к ней Сноу написал, что Мао отмечен печатью «высокого предназначения».
Эту же печать ощущал на себе и сам Мао. Зимой 1935 года в стихотворении, посвященном картинам природы северных районов Шэньси, Мао говорил о своих устремлениях. Начинал он так:
Далее следовали его размышления о великих правителях древности, перед чьими глазами стоял тот же пейзаж, — об основателях династий Цинь, Хань, Тан и Сун, о великом Чингисхане. Все они достигли вершин могущества, писал Мао, и все превратились в прах. «Истинного героя, — говорил он, — можно найти только в современности».
От такого сравнения захватывало дух.
В то время когда вся Красная армия едва насчитывала несколько тысяч голодных и плохо вооруженных бойцов, Мао уже видел себя провозвестником новой, коммунистической эры и был вполне готов возложить на свою голову венец легендарных завоевателей прошлого.
К окончанию Великого похода в нем окрепло ощущение собственной неординарности. Мао начал сознавать, что судьба приготовила ему нечто исключительное. При наличии соответствующих условий до культа вождя оставалось сделать лишь один шаг.
В июне 1937 года новый печатный орган КПК газета «Цзефан» («Освобождение») впервые опубликовала его портрет. Это был отпечаток вырезанной в дереве гравюры, на которой лицо Мао озаряли лучи восходящего солнца. В Китае такой мотив традиционно ассоциировался с богоподобным императором. Через полгода в Шанхае вышел первый сборник его трудов. Летом 1938-го появилась еще одна веха: Линь Бяо, верный его наперсник, написал о своем «гениальном руководителе», и эта метафора на протяжении последующих лет стала настолько избитой, что от нее тошнило и самого Мао.