Снова Павлов остановился, приглядываясь к очередной монахине с сомнением. И снова его напряжение передалось майору — Бобренок почувствовал, как похолодела спина между лопатками и зачесались кончики пальцев, однако старший лейтенант отрицательно качнул головой и пошел дальше.
Бобренок почему-то вздохнул облегченно и сам удивился этому, ведь старший лейтенант уже приближался к краю стола и их шансы найти монахиню, переодевающуюся в голубую кофту и разъезжающую на велосипеде по городу, стали совсем мизерными.
А если, подумал вдруг Бобренок, шпионка просто достала где-то монашескую одежду и, сбросив ее, спокойно пребывает в другой квартире на одной из окраин города. Правда, в таком случае у них оставалась надежда, что она не заметила слежки и возвратится в конспиративную квартиру, где была рация.
А может, все же заметила?..
Именно в этот момент Павлов остановился снова, посмотрел на монахиню, сидевшую напротив, перевел взгляд на Бобренка, и майор прочел в глазах старшего лейтенанта испуг. Или это только почудилось ему, потому что Павлов тут же поднял руку, решительно указал пальцем на женщину, меланхолически перебиравшую четки, и сказал громко и твердо:
— Она!
Бобренок рванулся к женщине, задев игуменью, даже немного толкнул ее. Конечно, следовало извиниться, но сейчас было не до церемоний. Он стал возле Павлова, немного оттерев его, уставился на монахиню, надеялся заметить в ее глазах если не страх, то хотя бы смятение. Но женщина держалась спокойно, не отвела взгляда, даже какое-то превосходство и насмешку почувствовал Бобренок во всем ее облике. Это спокойствие и уверенность так удивили, что он перевел взгляд на Павлова и спросил:
— Не ошибаетесь?
— Она, — повторил старший лейтенант твердо, — я уверен в этом.
Лишь теперь по лицу кармелитки скользнула едва заметная усмешка, даже не усмешка — уголки рта опустились, стали заметнее легкие морщинки под глазами.
Вдруг монахиня вздохнула и отвернулась от военных, словно их не было в трапезной и появление тут мирян ничего не означало для нее.
— Как вас звать? — спросил Бобренок, автоматически положив руку на кобуру пистолета, но сразу устыдился этого жеста и сделал вид, что поправляет пояс.
Кармелитка подняла на него глаза, исполненные презрения, однако это не разозлило его, он даже не повысил голос, просто повторил вопрос, ровно и спокойно:
— Как вас зовут?
Монахиня снова опустила глаза и начала сосредоточенно перебирать четки, и тогда Бобренок обратился к игуменье:
— Кто она?
Мать Тереза, стоявшая в конце стола и возвышавшаяся над двумя черными рядами монахинь, подняла руку, будто защищаясь от незваных гостей, нарушивших извечный монастырский покой. Всем своим видом она выражала гнев и возмущение, но ответила на удивление спокойно:
— Сестру зовут Надеждой.
— Нам надо с ней поговорить, — сказал Бобренок.
— Наверно, если уж искали, — пожала плечами игуменья.
— Наедине.
Игуменья указала на дверь.
— Сестры, идите по своим кельям.
— В какой живет сестра Надежда? — спросил Бобренок.
— Здесь рядом — вторая келья слева по коридору.
Майор выглянул в коридор, где нес охрану старший патруля. Приказал:
— Видите ту дверь? Вторую слева? Последите, чтобы никто не входил туда.
Монахини поднялись как по команде. Все двинулись к дверям медленно, одна за другой, длинной унылой цепочкой. Шли, уставясь в пол, как будто все, что произошло в трапезной, не касалось их и нисколько не интересовало. Однако Бобренок все же перехватил два или три любопытных взгляда, украдкой брошенных исподлобья. Видно, ничто человеческое не чуждо даже таким отшельницам, подумал он и, увидев, что игуменья тоже собирается оставить трапезную, попросил:
— Останьтесь, пожалуйста.
Мать Тереза остановилась как вкопанная, не пытаясь возражать, и майор заметил, что его предложение пришлось ей по душе и даже несколько обрадовало. Но игуменья тут же спохватилась:
— Вероятно, у вас будет мирская беседа, а ничто такое не должно меня интересовать.
Она блеснула глазами, что невольно опровергало ее слова, однако скорбно сомкнула уста, сложила руки на груди и не села на скамью возле стола, продолжая стоять и тем самым подчеркивая свою отчужденность.
Бобренок поискал глазами стул и не нашел его — в трапезной стояли стол и скамьи да еще большой буфет с посудой. Майор недовольно пожал плечами: сидеть рядом с монахиней ему не подобало, стоять же перед ней не хотелось, но не было другого выхода. Он выпрямился, заложив кончики пальцев за пояс, и спросил: