Мать Тереза словно пробудилась ото сна, повернулась к сестре Надежде, смерила ее уничтожающим взглядом.
— Неужели?.. — спросила она. — Неужели вы, сестра, позволили себе?.. — Подняла руку, точно хотела ударить, но вдруг вздохнула и прошептала растерянно и скорбно: — Пусть бог вам будет судьей...
— Пока что судят меня они! — Монахиня указала на Бобренка.
Игуменья перекрестилась и сказала:
— На все божья воля... Отдайте ключ, сестра, не противьтесь.
Но этих секунд было достаточно, чтобы монахиня сообразила: сопротивление бесполезно и может лишь усугубить ее положение. Достала из кармана ключ, но подала не майору, а игуменье, склонившись, как будто ожидая защиты. Однако мать Тереза отстранилась от нее и взяла ключ двумя пальцами, словно брезгуя. Коротюк схватил его, победно подбросил на ладони и сам опустился на колени перед сундуком — видно, ему надоело играть роль стороннего наблюдателя и захотелось поактивнее приобщиться к делу. Майор не возражал, они отбросили тяжелую крышку и попросили игуменью подойти ближе.
В сундуке было два отделения: справа небольшое, обитое бархатом, — в нем стояли флаконы с одеколоном и духами, лежали два золотых перстня, один с довольно большим бриллиантом, и медальон на золотой цепочке.
— Вот тебе и обитель бедности! — съязвил Коротюк. Он показал перстень с бриллиантом игуменье и спросил: — Как это понимать?
Мать Тереза ничего не ответила, только блеснула глазами на монахиню — и в этом взгляде не было смирения.
Коротюк зачем-то вытянул пробку из хрустального флакона, понюхал и констатировал:
— Запах приятный...
Бобренок достал из сундука белье, несколько шелковых платьев, шерстяной костюм и демисезонное пальто. Больше в сундуке не было ничего. Конечно, и золотые вещи, и парфюмерия, и модные платья свидетельствовали против монахини, но ведь майор искал другое — неужели ошибся?
На мгновение Бобренок растерялся, оглянулся на кармелитку и, перехватив ее взгляд, поднялся с колен. Глаза монахини светились откровенным торжеством, по-видимому, ее нисколько не волновало, что подумают и скажут о ней игуменья и все сестры-кармелитки, в конце концов, и золото, и мирская одежда говорили о том, что келья для нее только временный приют и что она ничего не потеряет, оставив его.
Но отчего пряталась здесь и почему хлопотал за нее сам покойный митрополит Шептицкий?
Бобренок отдернул занавеску в нише, пересмотрел вещи, лежавшие там на полках, и снова ничего не нашел. Ощупал тонкий и жесткий матрац, подушку — и тут ничего. Наверное, он тянет пустой номер, хотя, возможно, тут оборудован тайник, и надо обстучать пол... Майор задумался, решая, с чего начать: внимательно осмотрел стены и сводчатый потолок. Стены серые, давно не белились, и тайник в них сразу бы заметили.
Что ж, придется обстучать пол...
Вздохнув еще раз, майор отодвинул железную кровать, зацепив сундук, тяжелая крышка зашаталась, и Бобренок придержал ее, чтоб не упала. Еще раз внимательно посмотрел на сундук — нет, двойного дна не может быть: он сразу бы догадался. Но почему такие толстые стенки в обитом бархатом закоулке?
Майор провел по ним пальцами, нажал на одну из стенок и подвинул вверх — она поддалась и вышла из пазов. Бобренок вытянул ее и увидел то, что искал: несколько радиоламп и блокнот. Быстро полистал его и торжествующе взглянул на кармелитку. Показал блокнот Коротюку и игуменье, сказал:
— С его помощью сестра Надежда, или, точнее, пани Грыжовская, передавала немцам шифрованные сообщения. Мы должны ее задержать. — Он обернулся к монахине, та была подавлена и растерянна.
— Доставить в комендатуру! — приказал он Павлову.
15
Услышав условленный стук, Толкунов посмотрел в глазок и увидел лейтенанта Щеглова. Не очень обрадовался: считал лейтенанта типичным кабинетным служакой, такие — был убежден — не способны к оперативной работе. Правда, полковник Карий ценил его и вот уже второй год держал в адъютантах. Но что, если разобраться, представляет собой адъютант? Просиживает казенные штаны в кабинете, жонглирует бумагами, шпионов или диверсантов видит уже под конвоем или в наручниках — значит, капитан в этом не сомневался, человек второго сорта.
И будет ли какая-либо польза от него тут, в засаде?
Вздохнув, Толкунов открыл дверь и пропустил Щеглова в переднюю.
Видно, лейтенант впервые получил оперативное задание, вот и вошел в квартиру чуть ли не на цыпочках, тревожно осмотрелся вокруг, но, ничего не увидев, кроме зеркала и вешалки, смущенно кашлянул и положил на стул набитую чем-то полевую сумку.