Сириус снова метнул на нее злой взгляд, усмехнувшись, и доставая новую сигарету для себя.
— Почему? — спросил он. И на ее вопросительный взгляд, добавил: — Почему ты веришь, что он весь из себя такой хороший?
Сириус все еще не мог смириться с отношениями между ней и его братом. Какими бы эти отношения ни были. Его неимоверно злила ее забота о нем и переживания, ее вера, что он не скользкий гад из семьи психопатов и расистов, и который полностью их поддерживает. Злило ее неравнодушие.
— Я не… — София прервалась на полуслове, не зная как объяснить свои чувства. — Я не думаю, что он весь из себя хороший. Но я и не думаю, что он такой козел, как ты говоришь.
— Интересно было бы тебя послушать, если бы ты сейчас с кольцом на пальце на площади Гриммо сидела, — прошипел Сириус, приблизившись к ее лицу.
София закрыла глаза на мгновение, стараясь унять бурю в душе.
— Я ему этого никогда не прощу! — отчетливо сказала она, с гневом посмотрев на Сириуса. — Никогда не прощу обман и предательство. И я…
— Он предал тебя, — перебил Сириус, не сводя с нее взгляда, — так почему ты думаешь, что он не сможет поступить так же и со мной, рассказав всем секрет моего друга?
— Потому что тебя он никогда не предаст, — ответила София. Она действительно в это верила. Исходя из рассказов Регулуса о Сириусе, о их детстве, о их былой дружбе, она верила и знала, что он никогда не предаст своего брата.
Сириус зло рассмеялся.
— Как тогда называется то, что он хотел жениться на тебе?! — не выдержал он, все сильнее повышая голос. — Зная, что я тебя… Зная, что ты со мной!
— Ну, очевидно, он думал, что для тебя это ничего не значит! — прокричала она в ответ.
— Да даже если и так! То, что?! Как будто для него это что-то значило!
София вдруг вспомнила с каким чувством и с какой нежностью в глазах Регулус говорил ей о своей любви. Вполне очевидно, для него это что-то значило. Сириус же не верил, или не хотел верить, что брат может на полном серьезе испытывать к ней какие-то глубокие чувства.
— Видимо, что-то да значило!
— О чем ты? — Сириус уставился на нее пылающим взглядом, снова хватая ее за руку и разворачивая на себя. — Он что-то говорил?
Ревность к брату никогда не пройдет, Сириус это понимал. Он не будет спокоен, даже если женится на ней, даже если они заключат всевозможные кровные договоры, даже если принесут магические клятвы и дадут Непреложный Обет. Он знал, он всегда будет ревновать ее к Регулусу.
— Ничего, — бросила она ему, вырвав руку из его захвата и отходя к кровати.
Затянувшись напоследок, он выкинул недокуренную сигарету в окно и пошел за ней.
— Я же вижу, Бланк, что ты врешь! Лучше по-хорошему признайся!
— Он говорил, что любит! — не вытерпела вконец она.
Сириус молча уставился на нее, отказываясь верить в услышанное.
— Говорил, что любит? Тебя? — вполголоса переспросил он.
— Да, — грубо сказала София, уже жалея, что призналась в этом.
Сириус всегда относился к любви с насмешкой. Он всегда был уверен, что это выдумка для дураков. С появлением Софии в его жизни его мнение практически не поменялось. Любовь, в привычном понимании этого слова, определенно не то чувство, что он к ней испытывает. И тем не менее, факт того, что его брат признался в своих чувствах ей раньше него неожиданно больно ранил его.
Как и то, что Регулус действительно любит ее. Сириусу было бы легче пережить, если бы признание Регулуса в любви было его хорошо продуманным планом, но никак не то, что они оба умудрились привязаться к одному человеку. Ведь будь на месте Софии любая другая, Сириус бы без раздумий уступил брату. Но одна только мысль, что Регулус может к ней прикасаться или попросту питать какие-то чувства, разрывала сердце на миллион кусочков.
— Сириус? — позвала София, видя, что он совершенно не в себе.
Он поднял на нее взгляд, словно очнувшись.
— А ты его любишь?
— Что? — усмехнулась София. Она к Регулусу много чего испытывала, но это явно была не любовь. Вероятно. Это была не любовь.
— Ты его любишь? — снова повторил Сириус, повысив голос.
— Нет, — уверенно произнесла София со злостью в голосе. — Если ты забыл, я люблю другого человека.
Сириус немного успокоился, услышав ее ответ. Он и так прекрасно знал о ее отношении к себе и все равно. Ему необходимо было подтверждение ее любви каждый день. Ее словами, взглядами и действиями. И она всегда давала ему это.
Он подошел к ней, уже с нежностью взяв за руку и притянув к себе, и, игриво улыбнувшись, произнес:
— Забыл. Не напомнишь?
Она вмиг оттаяла, слегка улыбнувшись в ответ и потянувшись к нему губами, запуская пальцы в его волосы.
***
Ремус пошел проводить Эшли до ее комнаты. Он решил во что бы то ни стало во всем ей признаться прямо сейчас. Хотя, возможно, это было и не самым лучшим решением — Эшли вовсю зевала и даже говорила без привычного воодушевления.
— Какие же тут огромные комнаты, — произнесла она, когда они зашли внутрь. — У меня дома пол этажа такого размера! А тут всего лишь гостевая спальня.
Ремус что-то ответил невпопад, полностью поглощенный своими мыслями. Он словно в тумане наблюдал, как она скидывает обувь и забирается с ногами на кровать, продолжая что-то говорить. Очнулся он, только когда она потянулась к нему за поцелуем.
— Эшли, — Ремус оторвался от нее и уверенно посмотрел в глаза, — я должен тебе кое-что сказать. Это… это очень важно…
— Я тебя слушаю, — улыбнувшись, сказала она.
— Хорошо, — произнес Ремус, прокашлявшись. Вся уверенность таяла на глазах. Он прикрыл глаза на мгновение, собирая в кулак последнюю волю, стараясь убедить себя в том, что чем быстрее он расскажет, тем быстрее все закончится. — Хорошо.
Ремус уже не чувствовал ног, и был уверен, не сиди он сейчас, упал бы на пол. Голова кружилась от волнения, словно он выпил пару бутылок огневиски. Он смотрел в ее светлые глаза, не видя ничего вокруг от переживания, и чувствовал, как немеет язык во рту, не в силах повернуться.
— Эшли, я болен… — выдавил он, собирая остатки смелости и не опуская взгляд. Эшли слегка нахмурила брови, и, прежде чем она раскрыла рот, Ремус произнес: — Ликантропией. Я болен ликантропией.
Она слегка приоткрыла рот, ничего не говоря, и округлила глаза, в которых отчетливо читалось неверие.
— Я… пойму тебя, если ты не захочешь больше видеть меня, — с трудом произнес он. — Пойму, если будешь зла на меня. Я это заслужил. Я должен был сразу тебе во всем признаться.
Эшли продолжала на него молча смотреть. Она, кажется, даже не дышала.
— Это неправда, — едва слышно произнесла она.
— К сожалению, правда, — сказал Ремус, с беспокойством на нее посмотрев. — Меня укусил оборотень, когда мне было четыре…
— Ты не можешь быть… болен, — уже громче сказала она. У Эшли на щеках появлялся нездоровый румянец, как и ненормальный блеск в глазах. — Зачем ты так говоришь? Это какая-то шутка?
Она, очевидно, ждала, что сейчас из-за штор выпрыгнут остальные, и под крики и смех, признаются, что ее разыграли.
— Это не шутка, Эшли, — произнес он. Ремус ожидал от нее любой реакции, но никак ни того, что она не поверит. — Каждое полнолуние я превращаюсь в волка.
Ремус видел, как она задержала дыхание, как ее глаза стали влажные. Она все еще смотрела на него с испугом, отказываясь верить.
— Я не могу контролировать себя, отдавать отчет своим действиям. В этот момент я опасен для себя и для окружающих, — продолжал говорить он, глядя в ее глаза. — И это неизлечимо.
Эшли ему ничего не отвечала. Но Ремус и так слишком явно ощущал страх и ужас, исходящий от нее.
— Прости, что я не рассказал тебе об этом сразу, — вновь повторил он. — Вначале я пытался… держаться от тебя подальше, но не смог. Я себя не оправдываю. Я не должен был так поступать. Не должен был пользоваться твоим доверием и подвергать тебя опасности.
Ее молчание начинало давить на него. Он предпочел бы слушать ее возмущение, или даже слезы, но только не молчание. Ему требовался хоть какой-то ответ от нее, но она продолжала смотреть на него расширенными от ужаса глазами, и ничего не говорила.