— Двадцать три года назад. Почти как твой возраст, не так ли, моя милая? Время бежит, уверяю тебя. Я скажу тебе нечто удивительное. Я не очень изменился с тех пор. Я не чувствую себя другим. Это похоже на то, как изнашивается машина. Двадцать три года! Двадцать три года назад мне было двадцать восемь. Видимо, возраст твоего друга Ноэля.
Упоминание имени Ноэля слегка взволновало Марджори.
— Ему двадцать девять.
— Хм! Конечно, я был старым женатым мужчиной, а не студентом.
Она зажгла сигарету, оперлась спиной на один планшир и свесила ноги за другой, напряженно размышляя, осмелится ли ее отец обсуждать Ноэля. Он никогда не обсуждал с ней ни один из ее романов; предмет разговора, казалось, вызывал у него робость. Он взглянул на дочь, сощурив в улыбке глаза:
— Ты не слишком легко одета? Или это только купальник?
— Это я, я становлюсь большой, как гиппопотам. Это ужасно.
— Не глупи. Ты прекрасная девушка. Более того, слово «девушка» уже не подходит. Марджори, ты — прекрасная женщина. Когда это случилось? Мне кажется, будто в прошлом году ты бегала по дому, называя свою игрушку не слон, а «снол». Ты, наверное, даже и не помнишь.
Марджори улыбнулась:
— Вы с мамой так часто говорили об этом «сноле», что, мне кажется, запомнила.
Мистер Моргенштерн тряхнул головой и сбросил сомбреро:
— Солнце хорошее. Немного солнца в лицо не повредит мне.
— Папа, почему ты не берешь отпуск? Ты выглядишь усталым. И ты такой бледный.
— Твоя мать тоже любит это повторять. Вы обе правы.
Он наклонился вперед, упершись локтями в колени и медленно крутя сомбреро в руках. Марджори вдруг вспомнила Джорджа Дробеса и его коричневую шляпу. Джордж как будто выплыл из отдаленных времен ее «снола». Отец произнес:
— Скажу правду, Мардж, два-три дня безделья приводят меня в изнеможение.
— Ты должен научиться распределять обязанности, папа. Для твоей же пользы, тебе это нужно.
Он мрачно усмехнулся:
— Ну, я смотрю на это так. Сет слишком ленив, чтобы стать доктором в конце концов. Через семь лет он будет заниматься бизнесом, тогда я смогу не напрягаться. Что такое семь лет?
— Боже мой, папа, через семь лет мне будет двадцать семь. Древность.
— Ну, тебе виднее. Время летит, не успеешь оглянуться. Я надеюсь, к тому времени у тебя будет двое детей. Чем раньше заведешь их, тем лучше. И чем больше, тем лучше. Марджори, пока я жив, скажу одну вещь. Я хотел бы тебе посоветовать: заводи детей!
Она засмеялась:
— Это потому, что у тебя такие хорошие?
— Нет, потому, что это истина. Ничто в жизни не стоит большего.
— Ну, тогда все бессмысленно, не так ли? Ты растишь детей, с тем чтобы они могли вырастить детей, которые также будут растить детей, — к чему это все?
— Да, да, милая. Когда-то я говорил так же. Но, родив первого ребенка, ты поймешь это.
Она произнесла нетерпеливо:
— Если все так, как ты сказал, почему ты не можешь объяснить прямо сейчас? Пока это меня волнует: дети могут стать помехой до того, как мне не стукнет тридцать. К тому времени я наверняка буду готова вычеркнуть себя из общества и стать родильной машиной. (Эту фразу Мардж позаимствовала у Ноэля — она показалась ей удачной). Но до этого я хочу получить от жизни все заслуживающее внимания. Любой идиот может рожать детей. Они все и занимаются этим, как кролики.
— Я понял, — медленно кивнул отец.
Он взгромоздил сомбреро на макушку. Отец привел ее чувства в абсолютное смятение. Он выглядел странно в этой глупой шляпе и простом черном купальном костюме, обтягивающем отвисший живот, с такими тонкими конечностями и бледной кожей. Только его лицо было знакомым. Оно немного походило на то, каким было после бани. Инстинктивно ей хотелось отвести глаза.
— Скажи мне, Марджори, что является стоящим в жизни?
— Хорошо. Я скажу. Развлечения. И любовь. И красота. И путешествия. И успех. Боже мой, много в жизни стоящего, папа!
Марджори было непривычно говорить с отцом откровенно о самой себе, как будто на его месте был Ноэль Эрман или Маша Зеленко. Это напоминало болтовню с новым другом, когда она не была уверена, что ему можно доверять. Но ей нравилось это.