Мистер Голдстоун указал на пустые кресла между ним самим и Сэнди.
— Кого же это нет сегодня на нашей вечеринке, Марджори?
— Робинсонов и моего кузена Джеффри Куилла, — ответила Марджори. — Никого из них нет сейчас в городе.
— Ну, что ты скажешь, если мы начнем с грейпфрута?
У мистера Голдстоуна был резкий голос и прямой характер. Когда он улыбался широкой тонкогубой улыбкой, в его светло-карих глазах зажигались насмешливые огоньки. При взгляде на Марджори его глаза, казалось, становились добрее. Он ей инстинктивно нравился, и она подозревала — по крайней мере надеялась, — что и сама производит на него такое же впечатление. Но она легко понимала тот страх, с которым Сэнди обычно разговаривал с отцом. У мистера Голдстоуна было длинное лицо, такое же, как у Сэнди: гораздо коричневее и морщинистее, но удивительно похожее. Когда он не говорил и не улыбался, он походил на резную дубовую индейскую статуэтку.
— Я думаю, что надо подождать до торжественного входа. Ну, знаете, мамы, отца и Сета, — произнесла она застенчиво. — Но если вы хотите, то, пожалуйста, кушайте… не стесняйтесь…
— Конечно же, я подожду, какой может быть разговор, — сказал мистер Голдстоун.
— А что, тот писатель, о котором ты мне говорила, это вот этот Джеффри Куилл? — спросил Сэнди, разглядывая карточку, указывавшую место Джеффри.
— Да, он мой кузен… наш кузен.
— У тебя есть кузен, который пишет книги? — спросил мистер Голдстоун.
— Он написал «Позолоченное гетто», — сказала Марджори. — Эта книга получила прекрасные отзывы.
— Если бы мой сын начал писать книги, я бы его пристрелил, — сказал мистер Голдстоун, — избавил бы его от этого несчастья.
Свет в танцевальном зале потух, и пятно розового света выхватило из темноты одни лишь двери. Музыканты заиграли торжественную мелодию. Двери распахнулись; в них показался церемониймейстер, высокий седой мужчина во фраке, и вкатил в зал столик, на котором в медном котелке шипели оранжево-синие огоньки. Вслед за церемониймейстером вошли родители, ведя под руки несчастного, напряженного, как струна, мальчика. Все гости встали и принялись аплодировать.
— Что это горит в том медном ведерке? — поинтересовался Сэнди.
— Деньги, — ответил мистер Голдстоун.
— Это соус из бренди для грейпфрута, — сказала миссис Голдстоун. — Разве ты не был на ужине у Лоуенштайнов?
— Бренди перед ужином? — сказал мистер Голдстоун. — Вот это мысль! А может быть, еще и немного мороженого?
— Это только ради впечатления, и перестань быть таким серьезным, Лион.
Пока мальчик и его родители направлялись к возвышению, сопровождаемые лучом света, официант поместил ведерко посреди зала, заставляя пламя вздыматься и закручиваться.
Свет включили снова, пламя постепенно погасло, музыка прекратилась. Старейший раввин, седобородый человек в длинной черной робе, благословил хлеб. Официанты разлили соус из ведерка по чашам и поставили их на столы рядом с грейпфрутами.
— Отлично, — сказал мистер Голдстоун, — запьянеть после грейпфрута. Возможно, я попрошу добавки. Ты должна будешь отвезти меня домой.
Миссис Голдстоун обернулась к Марджори.
— Он не имеет в виду ничего плохого, у него просто такая манера себя вести. Дома он вообще несносен.
Марджори едва удерживалась от смеха. Она позволила себе улыбнуться.
— Я думаю, это очень забавно.
Мистер Голдстоун бросил на нее острый взгляд, его лицо напоминало в этот момент комическую маску.
— Не поощряй его, — сказала миссис Голдстоун.
Высокий церемониймейстер тронул Марджори за локоть.
— Прошу прощения, мисс. Ваша мать пересылает вам эту телеграмму. Она просит вас извиниться.