Он дал знак официанту принести выпивку.
— Конечно, к тому времени я для всех был Ноэлем Эрманом. Сейчас мне жаль, что я двигался так очевидно к Ноэлю Трусу. Мне еще не было и двадцати двух лет. Если еврея зовут Ноэлем, то это малость смешно. Сейчас, разумеется, я еврей только по рождению, но этого, кажется, достаточно, скажем, для Гитлера…
— Для меня тоже ничего не значит быть евреем по национальности, — заметила Марджори, — но я все же не смеюсь над ними так, как ты, и я пытаюсь…
— Марджори, твое недостаточное знание самой себя неправдоподобно. Быть еврейкой — это вся твоя жизнь. Господи, ты даже не ешь бекона. Я видел, как ты убирала его с тарелки, как будто это была дохлая мышь.
— Это привычка, и здесь я ничего не могу поделать.
Ноэль покачал головой, внимательно рассматривая ее, откинулся назад и скрестил руки.
— О Боги, Марджори, дорогая Марджори, ты такая прелестная красивая девушка.
— Но Ширли, — проворчала Марджори, глядя на него.
Официант поставил напитки на стол.
— В чем дело, мистер Эрман, теряешь вкус к шашлыкам?
Ноэль усмехнулся.
— Я думаю, — сказал официант, — что в жизни есть вещи получше шашлыков, так ведь?
Он улыбнулся Марджори и пошел прочь, вытирая руки о фартук.
— Мне кажется, — сказала она, — что утром вся округа, и не только округа, будет считать меня твоей новой любовницей.
— Нет. В этом единственном случае, думаю, твоя пуританская репутация обгонит мою порочную репутацию. Знаешь, ты все еще загадка «Южного ветра», потому что ты не подпускаешь Перри Бэрона слишком близко. Все думают, что ты религиозный фанатик или кто-нибудь еще в этом роде.
— А откуда они знают, что я не подпускаю его слишком близко?
— Дорогая, в «Южном ветре» такие вещи хорошо известны. Если ты и я начнем вместе проводить время, то это должно вызвать большой интерес. Битва титанов. Зло против добра. Неотразимая сила и аморальный объект. Ормазд, дух света, и Ахриман, принц темноты. Они будут делать ставки.
— Ноэль Ахриман, — сказала Марджори.
Он рассмеялся.
— Господи, ты тоже шутишь!
Она была очень довольна собой.
— Я скажу тебе, старый Принц Темноты, что если такая битва произойдет на самом деле, то ты будешь побежден. Во мне есть многое от Ширли, и мне все равно, кто знает об этом. У меня не будет с тобой никакого романа. Никогда. А если я буду до того несчастлива, что влюблюсь в такую собаку, как ты, то тебе все равно надо будет жениться на мне. Если я захочу. Я не знаю, мог ли хоть когда-нибудь появиться такой роман. В тебе есть несколько ужасных вещей.
— Ну, Сладость и Свет, вы тоже пугаете меня, немного.
— Уверена, что это так.
Он некоторое время смотрел на нее, не произнося ни слова, немного склонив голову.
— Что для тебя значит имя Мюриель? — наконец спросил он.
— Мне почему-то вспомнилась толстая девчонка с занятий по латыни. Кто она такая? Еще одна Ширли?
— О нет! Мюриель была слишком реальной.
Он сделал большой глоток бренди.
— Мюриель была единственной причиной, удерживавшей меня в Корнелле. Я делал ровно столько, чтобы меня не выгнали с учебы, и только потому, что я учился в одном с ней классе. Она была примерно на год старше меня.
Он прищурился и осмотрел Марджори.
— Она была не такой красивой, как ты. И не была столь же заметной и умной.
— О, бедная девушка, — сказала Марджори, чувствуя благосклонность к Ноэлю.
— Но она обладала собственными и особенными чарами. Высокая. Очень тонкая, черноволосая. Ее звали Мюриель Вейсфрейд. Я уверен, что половину притягательности в Мюриель составлял ее ирландский вид — голубые глаза и черные волосы. Чтобы объяснить тебе, на что это было похоже, скажу тебе, причем без какой бы то ни было самоуверенности: она была без ума от меня, так же как и я от нее. Наши ласки были восхитительными, неповторимыми, она хотела этого, и я был ее рабом, конечно. На протяжении месяцев я был комком нервов. Я клянусь, что по-настоящему любил ее, и я начал ненавидеть это. Но это было ласками, и ласками осталось. Все было хорошо, хотя натурального секса не было. И еще одна странная деталь. Мы ласкали друг друга в полной тишине, никогда не обсуждали это и никогда не признавали, вплоть до последнего часа, что мы хоть раз в жизни делали это. Таковы были правила. Я один или два раза попытался пошутить об этом, но, о Боже, она разъярилась, как тигрица, и я знал, что если скажу еще одно слово, то потеряю ее. Так я замолчал. Она была моей королевой, моей звездой, что еще мог я сделать?