Неля дожидается, пока он выведет машину на дорогу и через wi-fi закроет ворота гаража. Она заговаривает, только когда они выворачивают с их улицы на проспект — длинный, бесконечно длинный проспект, который будто разрезает яблоко города на две неровных половинки — и говорит:
— Ты.
Антон молчит, и тогда Неля говорит еще:
— Тош.
— Тебе все равно придется с ней встретиться, когда я ее привезу, — говорит он, удерживая свой голос таким плоско-ровным, что по нему можно ехать на машине, как по самому лучшему автобану. Но с Нелей лучше не пытаться, иначе она вспылит.
— Она поселится в гостинице.
Они оба знают, что этого не будет, потому что тогда весь город будет говорить. Весь город — все шесть с небольшим тысяч населения, все родственники, знакомые, друзья и друзья друзей осудят Антона Лаврова за то, что он не позволил своей матери жить с ним под одной крышей в доме, который когда-то был и ее.
— Нель, — говорит он. — Сейчас не время. Во сколько прилетает самолет?
— В пять тридцать, — неохотно отвечает она и все-таки сдается. — Нам надо будет выехать пораньше, дороги наверняка занесло...
***
Хоть он и готовил себя к чему-то такому все это долгое утро, вид отца Антона потрясает. Одно дело — представлять лежащее под белыми простынями тело с отцовским лицом, и совсем другое — смотреть, видеть, осязать его и понимать, что это реальность. Что глаза отца закрыты не потому, что он спит, а эта торчащая изо рта трубка на самом деле пробралась глубоко в его трахею и помогает ему дышать.
Он замечает, что Неля оглядывается на другие кровати, будто чтобы дать себе время осознать происходящее, и тоже отводит взгляд от отца и осматривается вокруг. Реанимационное отделение городской больницы сегодня заполнено до отказа: две пожилых женщины, одинаково вяло ворочающихся под тонкими больничными одеялами, молодой мужчина с забинтованной головой — он кажется Антону знакомым — и еще один мужчина средних лет, на тумбочке возле которого сухонькая пожилая медсестра устанавливает портативный аппарат для снятия ЭКГ.
— Как себя чувствуете? — слышит Антон ее приветливый голос, перекрывающий тихое бормотание стоящего на сестринском посту радио.
Мужчина что-то тихо отвечает.
Он бросает быстрый взгляд в сторону поста, где за белоснежным столом увлеченно что-то пишет в журнале еще одна — на этот раз совсем молодая — медсестра, и наконец заставляет себя снова повернуться к отцу.
— Неля! — почти тут же доносится от дверей мужской голос, и в отделение бодрым шагом входит врач: высокий темноволосый мужчина с аккуратной бородой. Халат у него такой белый, что это почти ослепляет, на шее мертвой черной змеей висит стетоскоп. — Здравствуй. Если бы не обстоятельства, сказал бы, что рад тебя видеть.
Неля определенно его знает, как и он ее: Антон замечает, как на ее губах мелькает легкая улыбка, прежде чем они снова сжимаются.
— Саша, и тебе здравствуй... Ой, то есть, и вам здравствуйте, Александр Николаевич. Это мой бывший одноклассник, — говорит она Антону.
Саша — Александр Николаевич — машет рукой.
— Брось, Неля, какие между нами формальности. А это, так полагаю, твой брат? — Он кивает Антону, и вот с ним все сразу становится формальным. — Александр Николаевич Сапожников, врач анестезиолог-реаниматолог.
— Антон. Доктор, что с моим отцом, каков прогноз?
Теперь ему приходится повернуться и посмотреть, и не отводить взгляда. Смотреть на белоснежные бинты, шапкой надетые на отцовскую голову, видеть темные, почти черные круги, очками окружившие его глаза, темно-красные ссадины на щеках и виске. Отмечать, как вдруг резко заострились черты его лица — и снова напоминать себе, что это реальность и никто из них не спит.
Александр Николаевич оборачивается к посту, но медсестра уже знает, что нужно, и уже спешит к ним с историей болезни. Она совсем тоненькая, эта история... пока. Несколько записей, рентгеновские снимки, анализы — врач пробегает по ним глазами, будто напоминая себе то, что он читал не так много времени назад. И все. Достаточно, чтобы перевернуть с ног на голову несколько жизней.