В Гале бурлили десятки вариантов объяснений, попыток, подсказок, слов утешения и сочувствия, но она упорно молчала — потому что знала, что если скажет слово, то себя выдаст.
Она молчала целый учебный год — наблюдая за тем, как буквально на глазах меняется ее лучший друг Антон, как ожесточается, каменеет и леденеет его сердце, как наливается оно ледяной же ненавистью к тем, в чьих мозгах, как и в мозгах его предательницы-матери, пробудились психопрактические клетки.
Он стал пугать ее словами, которые говорил, и делами, которые делал, пусть это поначалу и были только почти безобидные пакости, способные разве что довести до слез. Ее стало пугать то, что многие в школе, казалось, стали прислушиваться и приглядываться к этим словам и делам, и уже скоро вокруг Антона и его близких друзей образовался круг так называемых «нормальных» — и эти нормальные изо всех сил начали усложнять жизни тем, кому не повезло.
Когда Антона подтянули в свою компанию контрпсихопрактики из старших классов, о которых по городу ходила уже самая настоящая дурная слава, она поняла, что дальше молчать нельзя.
Тот, второй день, наступил в самом конце летних каникул, когда Антон и Галя сидели в парке и кормили голубей, собравшихся почти под ногами. Антон с уже привычными для нее холодными интонациями рассказывал, что еще одна семья психопрактиков, не выдержав давления, покинула город, и Галя внутренне дрожала от этого холода, хотя была одета достаточно тепло.
— Ты в последнее время совсем тихая, — сказал он, закончив рассказ и не дождавшись от Гали никакой реакции. — Это ты так даешь мне понять, что тебе все это не нравится?
Она не ответила; ладони вспотели, сердце застучало так быстро, будто собиралось вылететь из груди.
— Галь, если ты собралась и дальше молчать, давай пойдем домой... — Он пригляделся к ней внимательнее, и Галя неосознанно втянула голову в плечи. — Или ты замерзла? Ты дрожишь, что ли? Тем более чего тогда молчишь? Если холодно, можно и у нас посидеть, если хочешь, ко мне все равно придут только вечером...
— Я — психопрактик, — проговорила она почти одними губами и подняла голову, чтобы увидеть лицо Антона.
И оно будто остановилось, когда он услышал.
— Ты... — проговорил он после долгой паузы, но выговорить следующее слово как будто не смог.
— Я хотела тебе сказать раньше, — вырвались у нее неправильные, жалкие слова, но по взгляду Антона уже было все понятно. — Я собиралась сказать тебе...
— Когда?
— Когда твоя мама ушла. Но тогда ты не пришел в школу...
— Когда у тебя обнаружили способности? — оборвал ее он. — И какие?
— Прошлой весной, — сказала она, заставляя себя глядеть все так же в его неживое лицо. — Я — некробиопсихолог. Я могу контактировать с людьми, которые лежат в коме, или в летаргическом сне. Мне сказали, это очень редкая способность, надо учиться ей владеть, но я ведь все равно хочу идти в медицинский. Я научусь.
Антон будто одновременно слушал ее — и нет. Будто видел — и нет. Как будто сидел с ней рядом — и нет.
— Значит, все это время ты мне врала. Как и она.
Холодная улыбка приподняла уголок его губ, и Гале стало жутко, потому что она уже знала эту улыбку, только никогда раньше она не была обращена к ней.
— Не вздумай подойти ко мне в школе, — проговорил он, поднявшись и отступая всего лишь на шаг, но она едва не ринулась за ним вслед, потому что ей показалось, будто между ними разверзлась пропасть. — Не говори со мной и никогда не звони мне больше. А попадешься мне в коридоре в школе, лучше убегай сразу. Не убежишь — пеняй на себя.
За следующие пять лет Галя много раз нарушила все эти запреты.
Глава 6.2 Галя
Выходные пролетели мгновенно, будто и не начинались вовсе, и Галя вернулась в Ноябрьск. Лекций становилось все меньше, впереди в расписании все чаще маячили семинары и практики — и к лету практики должны были стать настоящими, полноценными, в больницах.