Он подходит к сестре и обнимает ее за плечи. Его собственное разочарование тоже будто прижимает к земле: шесть дней, а до этого почти месяц, каждый день которого тоже был в счет, и что теперь? Что им делать теперь с этим здоровым отцовским мозгом, если в нем нет сознания?
— Нель. Не плачь раньше времени, не надо.
Неля устало прячет лицо у него на груди и шумно и мокро дышит.
Антон же смотрит на хилера, лицо которого отражает только вежливое, тщательное сочувствие. Наверняка он видел такое не раз и не два, и Антон не может винить его за их с Нелей обманутые ожидания... Но есть тот, кого может.
— Идемте с нами, я хочу побеседовать с лечащим врачом, — говорит он.
— Конечно, — любезно отвечает хилер, в последний раз бросая взгляд на их отца. — Тем более что Сан Николаич мне тоже нужен.
Они идут по коридору от палаты отца в ординаторскую — у реанимации и хирургии, где находятся палаты интенсивной терапии, она общая. Им везет: в ординаторской никого, кроме Сапожникова. Он с кем-то жизнерадостно говорит по телефону, стоя у шкафа с документами, и даже Неле улыбается весело, будто не замечая, в каком она состоянии.
Антон дожидается, пока заметит. Пока извинится перед своим собеседником на том конце линии и засунет телефон в карман, придав лицу выражение озабоченности.
— Неля, здравствуй! Антон, здравствуйте. Все хорошо?
— Почему вы не сказали нам, что отец может не прийти в себя после лечения? — спрашивает Антон.
— Я... — Взгляд Сапожникова скользит за плечо Нели, туда, где чуть позади стоит хилер. — Я говорил.
— Кому? Когда?
— Неле говорил. Когда мы беседовали с ней... вас не было...
Антон отпускает Нелю и делает шаг вперед, прежде чем успевает себя остановить. Сапожников лжет, но дело даже не в его лжи. Дело в том, что он пытается привязать эту ложь к Неле, сделать ее своей соучастницей — продуманный вариант, ведь женщину, раздавленную горем, легче всего обвинить в растерянности... и вряд ли она найдет в себе силы спорить.
— Я... не помню, — говорит она именно то, на что наверняка надеется ее бывший школьный товарищ.
— Естественно. Ты была расстроена, — тут же мягко и сочувственно начинает Сапожников, но с Антона уже хватит.
Он пересекает комнату решительными шагами — и с удовлетворением замечает на лице Сапожникова изумление и легкий страх. Антон подходит близко, нарушая все границы личного пространства, и делает это намеренно. Сапожников вынужден отступить — сзади стол, на который он тут же натыкается, и Антон нависает над ним с высоты своих ста восьмидесяти семи сантиметров роста, отрезая пути к бегству.
— Вы ничего Неле не говорили. Не врите.
— Что?.. — бормочет Сапожников, явно пока еще ошеломленный напором. — Говорил, как же я мог не сказать?..
— Антон, — пытается спасти ситуацию Неля, но он не позволяет.
— Вы думаете, если бы моя сестра услышала «но нет гарантий, что ваш отец придет в себя», она бы это забыла? Это же не какая-то мелочь, это же не лишний анализ мочи или УЗИ, это то, ради чего мы все это и затеяли!
— Слушайте, не повышайте на меня голос, — наконец приходит в себя врач. — В состоянии стресса...
— В состоянии стресса мы с сестрой находимся с момента, как отец попал в аварию, — обрывает Антон. — Что не помешало нам найти специалиста, взять кредит в банке на лечение отца и поставить подпись в договоре. В состоянии стресса моя сестра продолжает работать и исполнять свои обязанности, так что не надо сваливать все на стресс. Вы нам не сказали.
Он с трудом удерживается от того, чтобы ткнуть Сапожникова пальцем в грудь, как в дешевой мелодраме. Но у них уже мелодрама, хоть и недешевая — гонорар хилера уж точно не позволит ей стать таковой.
— Я говорил, и прекратите со мной так разговаривать, или я вызову охрану, — заявляет Сапожников.
Охраны в зеленодольских больницах отродясь не бывало, но Антон отступает. Не потому что испугался, конечно. А потому что говорил Сапожников или не говорил, неважно, если деньги ушли, специалист работу выполнил, а их отец по-прежнему повис где-то между небом и землей.