Калитка была не заперта, и Галя толкнула ее и с замиранием сердца шагнула во двор, где не была уже шесть лет. Не то чтобы она за эти годы ни разу не прошла мимо и не заглянула за невысокий забор, вытянув шею, но это...
Это было другое.
Все, казалось, осталось прежним: выложенная крупным камнем дорожка, небольшая теплица, в которой пока было темно и тихо, но которая уже к лету наполнится зеленью и светом, старые качели, на которых каталась еще совсем маленькой Неля, а затем и Антон с Галей — и ей вдруг до боли захотелось сесть на них и хотя бы разок взлететь к небу.
Отделанный голубоватым, в тон синему забору, сайдингом дом выглядел холодным и неприветливым, даже несмотря на горящий внутри свет. Галя поднялась по каменным ступеням высокого крыльца и позвонила.
Дверь открыла Неля: осунувшееся лицо, попытки спрятать следы слез под макияжем — и нескрываемая надежда в глазах.
— Ты пришла! — Она отступила в сторону, когда Галя поздоровалась, — проходи. Антон сейчас у папы, разговаривает с сиделкой. Хочешь чаю или кофе, пока они закончат?
Галя переступила порог и покачала головой.
— Нет, спасибо, не хочу. Я лучше пока подготовлюсь.
Она не хотела прислушиваться, но все равно услышала в глубине дома голоса: Антона и низкий женский, как будто знакомый. Вполне возможно, сиделкой у дяди Сергея будет кто-то из местных медсестер, пришло ей в голову. Галя и сама подумывала о такой подработке летом, в свободное от учебы время.
— Хорошо, что вы перевезли дядю Сергея домой, — сказала она, снимая пальто и сапоги.
— Да, сегодня как раз и забрали, — согласилась Неля. — Проходи в зал, знаешь куда. Я скажу Антону, что ты пришла.
— Хорошо, — сказала Галя, украдкой оглядываясь вокруг и замечая, что, в отличие от двора, в самом доме поменялось практически все.
Не только появилась новая мебель. Исчезли ковры на полу, цветы в горшках, салфетки, легкомысленные пейзажи, которыми завешивала стены мама Антона. Даже картина Федора Солнышкина «Бегущие лошадки» — любимая Галина картина, и вот тут она огорчилась по-настоящему — уже не висела над диваном, и светлая стена без нее смотрелась пустой и безжизненной.
Галя села на диван, открыла сумочку и, достав батончик, чтобы не пришлось иметь дело с вафельными и шоколадными крошками, принялась жевать. Вскоре она услышала голоса — провожали сиделку, — а потом и шаги Антона, задолго до того, как он появился на пороге, но поворачиваться не стала: и так чувствуется, и так уже изменяется вокруг нее реальность из-за этих образов, еле заметных запахов и воспоминаний, а еще и он.
Ей следовало быть очень осторожной в присутствии Антона Лаврова.
Нельзя было даже на секунду ослаблять бдительность
— Неля разве не предложила тебе кофе? — спросил он, остановившись в дверях.
Она убрала пустую обертку от батончика в сумку.
— Предложила, — сказала, не потрудившись больше ничего объяснять.
Но он, как ни странно, не стал задавать вопросов.
— Тогда, если ты готова, пойдем к отцу.
Она подумала, что он пойдет первым, но Антон так и остался стоять и ждать ее на пороге, и Гале все-таки пришлось оторвать взгляд от сумочки и посмотреть.
Он разглядывал ее.
Внимательно, пристально разглядывал, и не отвел глаз, когда понял, что Галя это заметила. Как будто проверял ее на прочность этим взглядом, как будто хотел напомнить ей лишний раз, что несмотря на то, что они попросили Галю о помощи, хозяин положения здесь — он.
Она считала, что готова к такому, но оказалось, что готов только разум. Галя почувствовала, как теплеют уши, как загораются щеки, как где-то в груди тонкие, свободно висящие доселе нити связываются в узелок — и тянут ее в сторону импринта, причиняя легкую боль.
Бдительность, Галя, бдительность.
— Я готова, — сказала она. — Идем.
Неля встретила их в спальне, где как раз поправляла дяде Сергею подушку. Галя охватила профессиональным взглядом медсестры все: от емкости для сбора мочи под кроватью до включенного пульсоксиметра на тумбочке, от стопки простыней до кучи одноразовых приспособлений для ухода, лежащих на комоде у стены. Посмотрела на бледное, осунувшееся лицо дяди Сергея, и почувствовала, как сжалось сердце.