Он мог быть уже очень далеко отсюда, настолько далеко, насколько можно уйти от границы сознания с бессознательным за эти несколько недель.
Он мог умереть уже в тот день, когда получил травму, и все эти недели его мозг мог быть пустотой, которую уже не заполнить.
Шансы были 50/50.
Шансы всегда 50/50, пока ты не заглянешь в коробку и не узнаешь, жива кошка или мертва.
Галя пододвинула ближе к кровати стоящий рядом стул и поставила возле него сумку. Пульсоксиметр тихонько пикал, отмечая удары сердца: размеренно, нечасто, вполне подходяще для того, чтобы сосредоточиться на нем и войти в транс.
Но сначала ей нужно было все им объяснить.
— Мне потребуются тишина и свет, — сказала она, оглядываясь на горящую на стене небольшую лампу. Теплого света от нее было пока достаточно. — В основном, тишина, потому что мне надо будет войти в транс и пробыть там столько, сколько потребуется. Вы можете остаться, если хотите, но я не знаю, сколько времени это займет: может, минуты, может, час или около того. Я могу вас позвать, когда закончу.
— Что ты будешь сейчас делать? — спросил Антон. — Ты сразу его вытащишь?
Галя покачала головой.
— Сначала мне нужно провести локацию. Я загляну в его мозг и позову его. Если он откликнется, я могу попытаться его найти и вывести на свет, но это будет уже не сегодня. Мне не хватит сил.
Брат и сестра переглянулись, и Галя запоздало спросила себя, а понимают ли они, что в случае успеха сеансов потребуется гораздо больше одного? Даже для чуда вроде извлечения сознания требовалось время.
— Ты уже делала это? — спросил Антон.
— Да, — сказала Галя.
— И сколько раз?
— Около двадцати.
Но ему было недостаточно.
— Бывало такое, что ты ошибалась? Видела людей там, где их нет, или наоборот?
Ей пришлось снова заставить себя встретиться с ним взглядом, прежде чем произнести следующие слова:
— Если и бывало такое, то я не знаю. Некробиопсихологов очень мало, чтобы за нами постоянно мог кто-то проверять.
Она могла бы солгать и никто из них никогда бы не узнал правды. Она могла бы дать им, Антону и Неле, чуть больше надежды, которой у них сейчас и было-то совсем ничего.
Тем более что у них не было выбора.
Даже если бы она сказала, что ошибалась и знает об этом — она оставалась их единственной надеждой, единственным шансом на спасение отца.
— Я лучше подожду в зале, — сказала побледневшая Неля, отступая за дверь.
Галя не стала смотреть, что будет делать Антон — уже знала, что он останется и будет за ней следить, наблюдать, делать выводы.
Ловить ее на ошибке, чтобы потом ткнуть ей Гале в лицо, как много раз делал в школе.
Она не стала терять время: села на стул и, потянувшись, взяла дядю Сергея за руку с прищепкой пульсоксиметра на пальце. Сухая и безжизненная, эта рука никак не отозвалась на ее прикосновение, но Галя знала — иногда это помогает быстрее отыскать потерявшихся во тьме. Иногда нужно было в буквальном смысле взять человека за руку, чтобы он понял, что рядом кто-то есть.
— Только не мешай мне, — сказала она Антону, и, сосредоточившись на писке прибора, закрыла глаза и закричала во весь голос своим светящимся во тьме мозгом:
— ДЯДЯ СЕРГЕЙ!..
***
...она открыла глаза, тяжело сглотнула и неуверенно потянулась за сумкой, стоящей у ног. Руки мелко дрожали; нужно было съесть что-нибудь сладкое сию минуту, чтобы восполнить потерю глюкозы... вафли, батончик... батончик пойдет, вот только упрямая обертка скользит в пальцах и не хочет разрываться.
— Дай мне, я открою, — перекрывая наполняющий уши легкий звон, донесся до нее голос Антона.
Галя отвернулась и торопливо прижала батончик к себе.
— Н... нет. Я сама.
Он отступил, что-то пробормотав, но ее гораздо больше сейчас занимала обертка, нежели его недовольство. И кто только делает их такими неудобными? Можно умереть от голода, пока развернешь. Наконец блестящая бумажка поддалась: