— «Понимания»? — От Нели не ускользает акцент на слове.
Галя кивает.
— Почти в ста процентах случаев у таких пациентов случается амнезия. Они теряют память о травме и предшествующих ей событиях и потому не могут осознать, что вокруг что-то не так. — Звучит по-медицински сухо, и она тут же исправляется. — Он не понимает, что в коме, и не помнит, как оказался там, где оказался. Когда я найду его, когда отыщу этот... «оазис», который он вокруг себя построил, я должна буду осторожно вернуть ему ощущение реальности и уже потом вывести на свет.
— А если сделать это неосторожно? — спрашивает Антон.
— Его разум запутается. Он не поймет, проснулся или нет и так и будет до конца жизни сомневаться в том, что реальность, а что — нет. И у него не будет волчка, чтобы проверить.
Антон помнит фильм, на который она намекает. Неля тоже.
— Брр, — говорит она.
Галя колеблется.
— У меня в четыре часа поезд, так что если до трех я не проснусь, вам надо будет меня разбудить.
Антон уже занял место у стены и приготовился наблюдать, как и вчера.
— Как? — спрашивает он.
Галя отвечает не сразу. Сначала долго смотрит на Антона — взглядом, в котором ясно читается нежелание видеть его человеком, который ее разбудит. Он делает вид, что не понимает намека. Не двигается с места даже на миллиметр, и Гале приходится дать ответ ему, а не Неле.
— Надо будет положить руку мне на плечо и четко произнести одно слово. Аларм. Один раз, больше не надо. Мне потребуется секунд двадцать, чтобы услышать его и вернуться. — Она отворачивается к отцу и добавляет все тем же холодноватым тоном: — Я не смогу сосредоточиться, если кто-то будет стоять у меня над душой.
— Я ухожу, — тут же говорит Неля. — Тошка, не стой над душой, правда, отойди к двери.
Он без единого слова отходит, но как только Галя погружается в транс — слышен тот же вчерашний глубокий вдох, как перед нырком в воду, видно, как она откидывается на спинку стула с чуть склоненной головой, — снова возвращается на свое место, чтобы наблюдать.
Смотреть на нее.
Ощущать какое-то странное удовольствие от возможности разглядывать ее открыто, когда она не может отвернуться и спрятать лицо от его глаз — и да, теперь он видит чуть заметную россыпь веснушек на ее переносице. Если бы Галя, как и все северянки, не была белокожей, их бы вообще не было видно.
...Ее лицо становится еще бледнее полчаса спустя, а дыхание учащается.
Антон знает, отчего это. Галя до сих пор боится темноты, иначе бы не включала вчера свет и не повторяла, будто сама этого не замечая, постоянно: «там темно, там нет света, эта зона далеко от поверхности, на глубине».
Антон и сам не понимает, какие чувства в нем вызывает мысль о том, что Галя получила способность, с которой ей придется нырять в эту темноту. Почему она пошла в медицинский, почему не выбрала что-то другое, не связанное с использованием некробиопсихологии?
Он бы отговорил ее от этой затеи, если бы они все еще были друзьями.
...Нет, не отговорил бы. И даже не стал.
Где-то глубоко внутри Антон понимает и принимает ее выбор и даже — он с трудом заставляет себя признаться — восхищается им.
Разве он сам не говорил ей, что можно осознавать свой страх, но не поддаваться ему? Разве он сам раз за разом не забирался на старый элеватор, где его тошнило от высоты, пока другие одноклассники снимали видео и делали фото? Нет, если бы они были друзьями, он сказал бы ей, что она...
Галя делает резкий глубокий выдох и открывает глаза. Взгляд плывет, потому что пока еще она — в другой реальности, там, где посреди океана тьмы гуляет по оазису света его потерявшийся отец. Руки — дрожащие пальцы, еле видные из-под рукавов — тянутся к сумке у ног, расстегивают замок, достают шоколад...
Антон протягивает ей уже развернутый батончик, так резко, что Галя еле слышно вскрикивает и отшатывается от неожиданности.
И как будто тут же приходит в себя.
— Зачем это?..
Ее речь невнятна, будто язык онемел во рту после транса.