Такая ответственность! Гале все-таки стало чуточку страшно.
Второй реанимационный зал был почти заполнен. Из шести кроватей пустовала только одна, на остальных лежали мужчины и женщины, и большая часть из них была на ИВЛ и без сознания. Одна пациентка находилась на искусственном кровообращении, и Галя постаралась не смотреть в ту сторону. Толстенные прозрачные трубки, по которым к аппарату и обратно, к телу пациента, бежала кровь, ее пока пугали.
Возле самой дальней от входа стены стояли люди в пижамах — бригада окружного Центра органного донорства, прилетевшая из Салехарда, и врач отделения — штатный координатор, который и вызвал бригаду, как пояснил Гале Эдик. У кровати, на которой под белой простыней лежала в окружении уже совсем знакомой кучи приборов пациентка, стояли еще двое, и один держал в руках планшет с прикрепленным к нему листом бумаги, на котором что-то отмечал.
— Протокол установления смерти мозга, — сказал Эдик, заметив направление взгляда, и тут же уточнил: — Экспериментальный новый протокол, где есть пункт «при проведении обследования некробиопсихологом установлено».
Галя подошла ближе, и на нее уставилось сразу десять пар глаз.
— Это она? — спросил врач, заполняющий протокол, не утруждая себя приветствием. Впрочем, Галя не обиделась: уже привыкла.
— Да, — сказал Эдик. — Это некробиопсихолог, Галина.
— Что же, тогда работайте, Галина. Мы засекаем время. — И они отступили от кровати почти синхронно.
Конечно, где как не в Центре психопрактической помощи должны были постоянно искать все новые и новые способы применять способности. Галя понимала это — и еще понимала, что под взглядом почти дюжины врачей ей будет непросто сосредоточиться.
Но кофе был на самом деле некрепкий. Тут она Эдику не соврала.
Галя оглянулась в поисках стула, на который могла бы сесть, и Эдик тут же пододвинул к ней тот, что стоял у стены. Она намеренно не стала разглядывать лицо девушки: не хотела, чтобы чувство жалости ей помешало. Это опытные врачи, проработавшие в реанимации и ОИТ много лет, умели отстраняться от пациентов, не воспринимать их, как людей, в той мере, в которой это помогало отрешиться от каждой смерти, каждой неудачи. Новички, такие как Галя, еще этому не научились.
Она взяла пациентку за руку и, откинувшись на спинку стула, закрыла глаза.
Вцепилась другой рукой в стул, готовая к шторму, который встретил ее в последний раз...
Но его не было.
Ничего не было. Она будто попала в вакуум, в космос, в черную дыру — и одновременно никуда, потому что войти в сознание человека, у которого больше нет сознания, было невозможно.
И это ничего было даже в каком-то смысле хуже, чем шторм. Шторм — Галя знала — обозначал последнее, самое жестокое сражение организма со смертью. И он был не только в голове, нет, катехоламиновый шторм можно было «пощупать», увидеть с помощью приборов, выявить в анализах крови и мочи. Смерть — это не миг, а процесс, учили Галю на лекциях по реанимации, и иногда она может длиться даже не минуты и часы, а целые сутки. Не всегда, но иногда пациенты боролись со смертью так долго, что иногда казалось: они справятся.
Выберутся.
Смогут.
Но шторм в реальности за пределами человеческого тела означал поваленные деревья, снесенные крыши домов и жертвы. Катехоламиновый шторм внутри организма тоже оставлял после себя только разрушения и хаос — и безмолвие, потому что после такого боя никто не мог остаться в живых.
В мозгу этой девушки царили запах крови, дым и мертвая тишина, которую Галя даже не стала нарушать попыткой локации. Это уже было не поле боя, а кладбище. Здесь некого было звать.
Она открыла глаза и, повернувшись к врачам, которые ждали вердикта, сказала:
— Пациентка умерла.
Поставила свою подпись в экспериментальном протоколе, и вместе с Эдиком и координатором, который остановился у поста, чтобы сказать медсестре: «Наталья Ивановна, звоните в оперблок, сейчас привезем донора», вышла из отделения.
Сладкого не хотелось. Даже любимого шоколада.
Хотелось вести за собой к свету, а не отдавать на милость тьме. Хотелось давать надежду, а не отбирать ее.