И отчего-то хотелось увидеть Антона... нет, она очень хорошо знала, отчего.
Эдик дважды позвал ее по имени, прежде чем она услышала и остановилась, почти у самых дверей ОИТ.
— Галя. Галя!
Она обернулась, почти неосознанно пряча за спиной холодные руки. Тут же расслабила и опустила их вдоль тела, но Эдик уже заметил и чуть заметно нахмурился перед тем, как задать вопрос:
— У тебя что, фантомные боли?
Он не имел права спрашивать, и это было не его дело, пусть даже у них и случилось неудачное свидание и поцелуй, но неожиданно Галя не разозлилась. Возможно, потому что к глазам вдруг подступили слезы и пришлось быстро смахнуть их кончиками пальцев. А возможно, потому что это от Эдика скрыть тоже не удалось.
— Ого, — сказал он, глядя на Галю с совершенно непроницаемым выражением лица, — так все еще хуже, чем я думал.
Галя сердито на него посмотрела.
— И что же ты думал?
— Фантомные боли, эмоциональная лабильность, темные круги под глазами...
Но ведь круги она замазала!
— Совсем недавно перешла на другой уровень запечатления, так? — Он качнул головой в сторону дверей отделения. — Руководство Центра — сплошь психопрактики, Галя, тебе нужно было только сказать.
— Чтобы все разговаривали со мной вот таким сочувственным тоном, как сейчас ты? Не надо, — сказала она более резко, чем хотела бы.
Будто защищаясь, Эдик скрестил на груди руки.
— Хм, ну вообще-то нет. Просто за годы мы тут всякого навидались. И иногда психопрактику в самом деле лучше дать себе недельку времени, чтобы нервная система пришла в норму, и потом вернуться к работе, чем... в общем, срываться на других людях.
Галя почувствовала, что краснеет.
— Отработала ты хорошо, но... Второй день, уж извини за прямоту, выглядишь не очень. Поэтому я и задал вопрос. Ничего личного, — уголок его губ вдруг дернулся в легкой улыбке, — хотя...
Но она не поддалась, не захотела поддаться его очарованию. Тоже скрестила руки на груди, тоже пожала плечами, придала тону небрежность:
— Как раз неделя с момента и прошла.
— Неужели? — удивился Эдик чистосердечно. — Обычно к такому сроку все уже приходит в норму. Погоди, а сколько времени ты запечатлена?
— Шесть лет.
Он присвистнул, но тут же оборвал себя и оглянулся на двери отделений. К счастью, в коридорчик, где они стояли, без надобности не выходили.
— Прости, это не мое дело, но шесть лет?
— Ага, — подтвердила Галя. — Шесть.
— А что импринт?
Она вздохнула, одновременно и не желая об этом говорить и испытывая даже какое-то подобие облегчения оттого, что можно с кем-то поделиться. Иногда с чужаками откровенничать проще.
— Он — не психопрактик. Мы раньше были друзьями, но теперь он ненавидит меня, потому что я — психопрактик, я ненавижу его, потому что он ненавидит меня... все сложно.
Галя уже была готова к новой порции сочувствия, но Эдик неожиданно рассмеялся.
— Хотел бы я получать прибавку к зарплате каждый раз, когда это слышу.
Она удивилась:
— Что, много студенток жалуется тебе на личную жизнь?
— Не студенток, — покачал он головой, — психопрактиков. И не мне, а супервизору нашей группы. Сейчас мы не встречаемся, но с первого июня снова начнем собираться. Пьем чай, делимся историями из жизни и работаем над собой. Что-то вроде общества анонимных алкоголиков, но без алкоголиков. Только психопрактики.
— А к вам можно? — заинтересовалась Галя.
К ее удивлению он снова качнул головой, теперь чуточку виновато.
— Прости, но если ты там будешь, я не смогу свободно о себе говорить. Уже будет не анонимно.
— А, — сказала она. — Да, я... понимаю.
Эдик, казалось, смутился.
— Прости. В голове моя шутка про зарплату звучала лучше и не заканчивалась так неловко... — Он снова оглянулся на двери отделения. — Ты, кажется, пила кофе, когда я тебя отвлек. Не составишь мне компанию в ординаторской? Расскажешь, что именно ты увидела у этой девушки в голове. Мы здесь, в Центре, все еще накапливаем статистику по применению редких способностей, ты нам очень поможешь.