— Ну конечно! А что ты тогда сказал?!
— Я сказал, что «вот так, попробуешь поговорить нормально...» — В ее глазах что-то мелькает, и Антон делает попытку закрепить успех: — Честно. Я это сказал. Я... потому и приехал, что хотел поговорить нормально.
Не вышло, но он хотя бы попытался.
Галя стоит и смотрит на него, молча, и тогда Антон говорит:
— И, если что, я хотел извиниться.
Ее брови взлетают вверх.
— За что?
Он бы рассмеялся, если бы это не было так не смешно.
— Я должен был согласиться, когда ты еще в первый раз предложила помочь отцу. — Это только начать оказалось трудно, а дальше пошло легче, и, воодушевленный, Антон продолжает: — Тогда бы мы не потеряли столько времени. И отец, может быть, уже был бы на ногах. И тебе не пришлось бы таскаться сюда из-за него, когда у тебя на носу экзамены... Короче говоря, я повел себя, как дурак.
Галя молчит, но он и не ждет широкой улыбки и радостных заверений в прощении. Достаточно, что он это сказал. Антону сразу становится легче, хотя чувство вины никуда не делось и гложет его, как собака — брошенную ей кость. Но, возможно, Галя теперь не будет воспринимать его так... так... так, будто он — чудовище или монстр, который только и ждет повода укусить ее, да побольнее.
Потом, когда отец поправится — пусть воспринимает, как хочет, говорит себе Антон торопливо, когда эта мысль начинает пробираться куда-то слишком внутрь. Да. Потом, когда их пути снова разойдутся — пусть.
— Ладно, — говорит она осторожно. — Извинения приняты.
Он тайком испускает облегченный вздох.
— Ладно. Заходи.
В эти выходные Нели нет — ее предприятие ждет какую-то большую проверку из Ноябрьска, и они там в срочном порядке лопатят инструкции по охране труда, журналы инструктажей и все такое прочее, что может навлечь штраф. Неля уверена, что у нее все хорошо, но просмотреть лишний раз никогда не помешает.
Антон даже не удивляется. Его сестра никогда не полагается на авось.
Он проводит Галю через коридор к спальне отца, где ждет их Роза Ефимовна. За окном — серо-голубое небо, по которому сегодня бегают-плавают, играя в догонялки, облака.
Может, пойдет дождь, а, может, снег. В прошлом году последний снег растаял только в июне. А снова лег уже в сентябре.
Тени тоже бегают по комнате, и Галя бросает взгляд на настенную лампу, видимо, раздумывая, включить или нет.
— В сознании у людей всегда темно? — спрашивает Антон, когда Роза Ефимовна выходит.
Галя бросает взгляд на лампу еще раз и качает головой.
— По-разному. Как-то раз меня позвали к мальчику. Необычная история... — она колеблется, но все же продолжает: — Он играл в футбол с друзьями, где-то содрал коленки, ну, и вместо того, чтобы обработать, побежал играть дальше. Через день у него поднялась температура. Через три он лежал в больнице в тяжелейшем состоянии, с сепсисом. Бактерии проникли в кровь. Его лечили, наверное, всем, что было в больнице, но бесполезно. Две недели — и бактерия переставала реагировать на антибиотики, и приходилось искать новую комбинацию. Только-только он начинал садиться в постели и самостоятельно есть — и тут снова ухудшение.
— Так разве бывает? — спрашивает Антон. Его удивляет, что Галя готова с ним говорить. Удивляет... и радует.
Неужели только и надо было что извиниться?
— Бывает. Антибиотики, в общем-то, странный предмет... — У них в унисон дергаются в улыбке губы от этой невольной цитаты, но Галя стирает ее с лица так же быстро, как и Антон. — Чем сильнее антибиотик, тем быстрее бактерия вырабатывает к нему устойчивость. Чем чаще мы их применяем, тем быстрее бактерии учатся от них защищаться. А самые живучие бактерии обитают в больницах. Они там прикормленные, со всем знакомые, вообще ничего не боятся. — Она вздыхает. — Вот этот мальчик такую и подхватил. Стенотрофомонас. — Антон пожимает плечами, показывая, что не слышал о такой. — Наши больницы еще такой не видывали, с ней сражаться не научились. Развилась пневмония, отказало 80% легких, мальчика перевели на ИВЛ. Через какое-то время встал вопрос о пересадке легких.
— И? — теперь Антону и самому интересно.