Это яркое, трепещущее, как крылья птицы, ощущение, расцветшее в ее теле, было сродни полету. Галя и полетела и — р-р-раз! — оказалась лежащей на кровати, хватая воздух короткими глотками, пока Антон забирался ей под лонгслив, не прекращая терзать ее губы своими губами.
Она только разочек взглянула на его лицо, когда он отстранился: сосредоточенное и четкое в холодном свете фонарика, а потом зажмурилась, потому что было лучше не видеть его глаз, не знать, а просто чувствовать все это, пока это длится.
Сколько бы это ни длилось.
Он поскреб пальцами кружево ее белья, нарисовал ими какие-то странные, одному ему понятные знаки на ее животе, и снова поцеловал ее — молча, одновременно приподнимая над постелью, чтобы задрать, а потом и вовсе стянуть с нее лонгслив. Галя тоже дернула вверх его футболку, а когда Антон отодвинулся, чтобы снять ее, положила ладони ему на грудь и провела ими сверху вниз.
Он, наверное, посчитал ее сумасшедшей, когда увидел, что она улыбается с закрытыми глазами.
А может, из-за запечатления она такой и стала?
Иначе почему почти сразу перестала сдерживаться и зарылась пальцами в его волосы, когда он снова опустил ее на постель и обхватил ладонью ее грудь?
Иначе почему первой потянулась за новым поцелуем и даже сама забралась языком ему в рот?
Иначе почему беспечно помогла Антону стащить с нее всю одежду разом, а потом, когда и он до конца разделся, притянула его к себе, чтобы почувствовать на своем голом теле его голое тело?
Он целовал ее только в губы, но его руки касались ее везде: тут и там, и сям тоже, и в этих тутах, тамах и сямах вспыхивали крошечные огоньки, которые постепенно сливались в один большой огонь, и светились, и грели...
И вдруг он ушел, и сразу стало холодно.
Гале даже не пришлось открывать глаза: они сами испуганно распахнулись, когда все теплое и прекрасное куда-то делось.
— Ты куда?!
Его дыхание было чуть хрипловатым и быстрым, когда он ей ответил:
— За презервативами.
— Не надо, — сказала она, улыбаясь от облегчения. — Я на таблетках.
Он сцеловал с ее губ эту сумасшедшую улыбку, когда накрыл ее своим телом снова, а она... Она — тоже снова — закрыла глаза и позволила себе, своим рукам и губам делать все, что они хотели, и бедрам тоже, и даже голосу позволила стать каким-то маленьким и беззащитным, когда легкие и беспомощные вздохи стали срываться с ее губ.
Антона она не слышала.
Слишком много было всего происходящего в Гале самой, чтобы ее волновал внешний мир. Слишком ярким было это ощущение — переход на новый уровень запечатления, о котором она читала в книгах, перезарядка всех синапсов, изменение каждой чувствительной клеточки, отвечающей за привязанность к импринту — ощущение, связывающее ее и человека, который ее ненавидел, еще крепче, еще сильнее, еще обреченнее.
Но Галя уже не боялась. Секунда — и она с радостью шагнула с края и полетела в яркий маренговый океан.
Она, кажется, громко вскрикнула, и Антон, кажется, выдохнул-застонал ей куда-то в шею, прежде чем все на мгновение провалилось в темноту, из которой выплыли перед внутренним Галиным взором и расцвели три коротких фразы.
Теперь вы связаны. Так и должно быть. Он — твой импринт.
Они были замечательные, эти три фразы. Такие замечательные, что Галя потянулась за Антоном, когда он лег рядом, погладила его по щеке и нежно поцеловала.
А после отодвинулась от него и стала думать, как жить дальше.
Глава 19.1 Антон
В первые несколько минут после оргазма Антон ошеломлен настолько, что не может толком думать.
Он поцеловал Галю Голуб.
Он раздел Галю Голуб.
Он занялся сексом с Галей Голуб.
Он сошел с ума?
И дело даже не в том, что она ненавидит его, и не в том, что между ними случился тот самый пошлый «злой секс», после которого все всегда становится только хуже.
Черт бы его побрал, она же психопрактик!
Галя лежит рядом, голая, и все еще тяжело дышит, и Антон отворачивается, чтобы скрыть реакцию своего тела.
В отличие от разума тело точно знает, чего оно хочет. Оно по-дурацки хочет повторения, продолжения — как ни назови, все одно: ему нужно еще раз дотронуться до Гали. И не только.