Он еще никогда не чувствовал себя так, будто одновременно сгорает заживо и оттаивает после многолетней морозной зимы — и все это тоже по-дурацки, и теперь надо думать, что делать дальше.
И ведь и он, и Галя так старались, отталкивая друг друга. Он так рьяно старался, подпитывая в себе чувства, которые всегда придавали сил: ненависть, холодную отстраненность, ядовитую уязвленную гордость, так что когда их вдруг стало слишком много из-за ее последних слов, система дала сбой.
Эпикфейл. Даже хуже: настоящий факап.
Но разве не этого он хотел? — спрашивает внутренний голос.
Этого? Проблема в том, что Антон не знает, чего.
Этого — «я тебя ненавижу», после стольких лет слез и молчания наконец-то сказанного вслух?
Этого — поцелуя и секса, во время которого — черт бы ее побрал! — Галя улыбалась?..
Галя садится на постели. Антон тоже, и это на полу с его стороны оказываются вперемешку их вещи. Он поднимает Галины брюки и лонгслив, белый лифчик и розовые крошечные трусики, и кладет на кровать, поближе к ней, без единого слова.
— Спасибо, — доносится сзади.
— Угу, — отвечает он, потому что сейчас не способен на большее.
Встает с постели, застегивает джинсы, поднимает с пола футболку и украдкой смотрит в сторону Гали. Она как раз возится с застежкой лифчика — он даже не помнит, как ее расстегивал, — и поворачивается, будто почувствовав его взгляд.
Это глупо, но Антон просто не может удержаться и не посмотреть на ее грудь. Надо отвлечься, надо чем-то отвлечься и не вести себя, как озабоченный подросток, и, к счастью, удается найти повод сразу: в коридоре, разгоняя тени, неярко вспыхивает свет.
Как вовремя.
Гроза еще грохочет, но как-то без энтузиазма, так что скоро кончится и она. Им придется провести вместе еще совсем немного времени, настойчиво убеждает себя Антон... и эта мысль и радует его, и нет.
— Одевайся и спускайся в кухню, — говорит он, надевая футболку и старательно отводя взгляд. — Я сделаю чай и проверю отца. Ты так и не рассказала мне, как все прошло.
Галя ничего не отвечает.
Антон ставит чайник и, как и пообещал, заглядывает в комнату отца, чтобы заодно потушить там свет. Когда он возвращается в кухню, Галя уже там. Сидя на стуле в обнимку со своей сумкой, одетая, хоть и немного растрепанная, она кажется ему совсем спокойной, и даже благодарно угукает, когда он наливает чай.
Как так вышло, что он — весь нервы, узлы и спутанные нити, а Галя Голуб — собранность и отстраненность?
Антон почти машинально достает из холодильника и ставит перед ними французские вафли и вазочку с клубничным вареньем. Галя несмело выуживает из сумки плитку шоколада и тоже кладет на стол.
— Бери. С орехами.
Он не выдерживает:
— Слушай... — и уже готов продолжить чем-то в стиле «давай не делать вид, что ничего не было», когда вдруг все-таки замечает, как на самом деле напряжено и бледно ее лицо, как вцепились в сумку пальцы, как дрожит нижняя губа, которую совсем недавно он в порыве страсти прихватывал зубами. И сдается. — Может, тебе кофе лучше налить? Я не спросил.
Выражение облегчения на ее лице яркое, как молния за окном.
— Нет, не надо. Спасибо, — Галя отламывает кусочек шоколада и кладет в рот, а саму плитку пододвигает к Антону. Он не перебивает, пока она рассказывает, как прошел сеанс, только прихлебывает чай и, почти не чувствуя вкуса, жует вафлю. Мысли о случившемся наверху отходят на второй план, когда вдруг Галя неожиданно заявляет: — Все это — очень хороший прогресс, правда. Я хочу разбудить дядю Сергея к концу мая.
— То есть через три недели? — Он ошарашен тем, как все вдруг обернулось.
— Или даже раньше, — кивает Галя. — Со следующей недели я здесь на практике. Я смогу прийти, например, в пятницу, субботу и воскресенье... — она чуть запинается, — если ты не против.
— Я не против, — отвечает Антон, как ему кажется, совсем нейтрально.
Три недели — и отец может проснуться! Почему-то мысль отзывается внутри дрожью. Как если бы кто-то пообещал ему совершить настоящее чудо — и вдруг оказалось, что этот кто-то и в самом деле готов его совершить.
Антон отвозит Галю домой, возвращается и ложится спать, но постель еле слышно пахнет ее горьковатыми духами, и сон долго не идет. Приходится принять душ — чтобы унять возбуждение — и поменять постельное белье, и только тогда, уже в четвертом часу утра, удается уснуть.