Еще один решительный взгляд, и теперь Галя даже скрещивает на груди руки:
— Не надо. Я дойду сама.
Антон сжимает зубы, когда она проходит мимо него к стулу, за сумкой и рисунками, но выдержка уже на исходе.
— Тебе не кажется, что для гордости уже поздновато? — Галя оборачивается и упрямо вздергивает подбородок. — Я не собираюсь тащить тебя в постель, если ты не хочешь, но давай поговорим.
Он наступает на горло своей гордости, когда произносит эти слова, но Гале как будто все равно.
— Тут не о чем говорить, — заявляет она, — это была ошибка.
— Еще одна? Мне уже жаль твоего парня, — Антон язвительно усмехается, и эта усмешка ее явно задевает. — Постой-ка, сколько раз ты ему наставляла рога?
— Не твое дело.
Галя проходит мимо него уже на пути к выходу, и его рука машинально взметается в воздух, но Антон успевает себя остановить. Она совсем не выглядит невозмутимой и то и дело отводит взгляд, стараясь не встречаться с ним глазами, но откуда-то он понимает: эту упрямую, железную решимость ему не пробить.
Или все же стоит попробовать?
Он идет за ней следом, прислоняется к стене, наблюдая за тем, как она надевает туфли. В мозгу — десяток язвительных холодных реплик, сотня слов, которыми можно сделать ей больно. И Галя, похоже, ждет этих слов. Антон видит это по ее каменно-ригидной позе, наклону чуть отвернутой от него головы, порывистости движений.
Она знает, чего от него ждать.
Она знает, что от него можно ждать только этого, но сегодня — нет, сегодня он не собирается оправдывать этих ожиданий.
— Я заеду за тобой в пятницу, — говорит он холодно и уходит.
Глава 22.1 Галя
Гале вообще не было стыдно. Вот ничуточки не было, даже наоборот: ей хотелось рассказать всему миру, что Антон Лавров ее снова поцеловал.
Снова!
Просто так!
И это было невероятно здорово!
Она пришла домой, пританцовывая и улыбаясь, поцеловала читающего книжку папу в щеку, перемыла всю посуду, напевая «Софиты и глянец, я — иностранец для своей собственной души» (прим. — слова из песни «По волнам», исп. Burito), позвонила Лизе, которая тоже уехала на практику домой и сейчас только-только приходила в себя после вчерашней ночи.
— И ты что, не осталась с ним, когда он предложил? — Для Лизы, казалось, этот вопрос был главным.
— Нет, не осталась! — гордо заявила Галя. — Я сказала ему, что это ошибка, и ушла. Я — молодец.
— Ага... Ага... — протянула Лиза загадочно. — Галь, вечерком наберу тебя, окей? Хочу выбраться в магаз, раз уже проснулась, а то в холодильнике мышь повесилась.
Они распрощались, и Галя стала думать, чем бы себя занять.
Мама была на работе, так что она приготовила ужин, помыла микроволновку и духовку, рассортировала грязное белье, запустила стирку, вынесла мусор и надраила до блеска зеркало в спальне. Хорошенько почистила пальто и убрала в шкаф — дай бог, больше не будет холодов, можно и в плаще походить, лето же!
Папа выглянул из зала, когда она взялась натирать кремом свои туфли:
— Братец Кролик, ты чего носишься? Мама, что ли, задание дала?
Галя широко улыбнулась:
— Нет, пап, не мама. Самой что-то не сидится на месте. Дай, думаю, займусь делом.
— Ну ладно. — Папа повел носом в направлении кухни. — Чую вкусный запах.
— Да, — подтвердила она. — Скоро будем ужинать курочкой в сливочном соусе с чесноком и помидорками.
— А петрушка там есть?
— Петрушка есть, — хихикнула Галя. Это была их семейная шутка: Галя, папа и мама обожали петрушку, а вот Фаина не любила. В детстве она часто спрашивала про петрушку в блюдах, и папа иногда ее поддразнивал.
Надо будет позвонить Фаине, подумала Галя, оглядывая туфлю. Жалко, что они разминутся аж до сентября: Галина практика заканчивалась как раз тогда, когда начинались каникулы в «Ланиакее», а возвращалась она после экзаменов через день после того, как Фаина улетит обратно в Москву.
А может, так даже лучше, подумалось ей виновато. Фаина сразу заметит, что что-то не так. И если рассказать ей про Антона, она просто пойдет к Лавровым домой и оторвет ему голову.
Галя взялась за вторую туфлю, все так же бодро и позитивно, но мысли уже взбудоражились и снова понесли ее: он сам поцеловал ее!