Кристьян наблюдал за ним, внимательно, как психолог на сеансе, а когда Антон все-таки выскреб из себя остатки слов, задумчиво протянул:
— Да, я тебя услышал. Сколько тебе лет?
— Пятнадцать.
— Другие родственники, близкие друзья психопрактики в городе есть?
— Нет.
— Значит, так, — постановил Кристьян, — до шестнадцати лет я все равно тебя ни к чему серьезному привлекать не могу. Считай, этот год будет проверкой. Тренировкой. Облажаешься — будешь исключен без права восстановления.
Антон нахмурился.
— Что значит «облажаюсь»?
— Не выполнишь поручение старшего. Покинешь пост. Расскажешь другим то, что рассказывать не положено. — Он вздернул бровь, когда Антон ничего на это не ответил. — Если вопросов нет, то вот твоя копия устава и — свободен.
Поначалу Антон был почти уверен, что сбежит из Группы. Ему не понравились ни снисходительность Кристьяна, ни его склонность к тотальному контролю. Но уже скоро он обнаружил, что почти восторгается манерой координатора вести дела.
У психопрактиков есть своя защита, говорил Кристьян на планерках, и защита эта называется Надзор. Ему помогает полиция, с ним сотрудничает прокуратура, его слушают, открыв рот. У нас, у нормальных людей теперь не осталось никого. Если закон нарушит кто-то из нас, тут же отправится в тюрьму. Если попадется психопрактик, они сразу начнут искать способ его оправдать.
Не смог совладать со способностями.
Все вышло из-под контроля.
Он — такая же жертва!
Мы, Группа, должны следить за тем, чтобы справедливость в таких делах восторжествовала. Мы должны защищать тех, кто теперь остался без защиты. Это понятно?
И дружно они рявкали: «Понятно!»
На каждого зеленодольского психопрактика в Группе было заведено досье. Категория, наличие других психопрактиков в семье и среди близких, отношения с членами Группы. За некоторыми была установлена слежка. Некоторые находились на особом счету — так Кристьян называл тех, за кем уже числились проступки.
В зависимости от тяжести проступка координатор определял меру наказания.
В те времена Группа как раз набирала силу, и Кристьян буквально упивался своей властью. Особенно ему нравилось муштровать молодняк. Многие сверстники Антона уже через пару месяцев муштры брили виски и начинали слушать Covenant, а кто-то даже копировал манеру Кристьяна говорить: «Я тебя услышал» стало доноситься со всех концов штаба.
Антона, как и было обещано, в первый год ни к чему серьезному не привлекали. Пару раз он наклеивал на машины психопрактиков стикеры biohazard (прим. — биологическая опасность), участвовал в наблюдении, постил информацию в соцсетях. Взрослые члены Группы воспринимали его настороженно — мальчишка, вляпается во что-то — не оберешься проблем.
Конечно, перед Галей он часто рисовался. Преподносил события так, будто сам в них участвовал: вчера привезли к одному дому деревянный крест, позавчера играли — всемером неподвижно и молча стояли под окнами другого дома, доводя его хозяйку до дрожи.
Ему самому это казалось крутым и взрослым, и хотелось, чтобы так же считала и Галя. Но ей как будто было все равно. Она была отстраненной в те месяцы, витала мыслями где-то далеко.
Где?
Он не ждал от Гали поддержки — как-никак ее старшая сестра обрела способности в день Вспышки, — но ведь можно было хотя бы слушать! Ведь они же были друзья!
Группа давала Антону возможность выплеснуть всю злость и обиду — не только на мать, но и на новый мир вообще. Когда Галя стала психопрактиком, эти злость и обида только усилились. Он считал дни до момента, пока ему исполнится шестнадцать — уж тогда он им всем покажет, уж тогда!..
Но «уж тогда», когда оно наконец наступило, совсем не оправдало ожиданий.
Чем больше Антон вымещал на психопрактиках — и Гале — свою ненависть, тем больше ее в нем становилось. Возмездие не помогало — приходя домой, он чувствовал себя так, будто его ненавидит весь мир. И желание ответить миру тем же все росло и росло.
Тогда Антон рисовал так много и так часто, что скоро рисунки засыпали весь стол.