Анна улыбнулась – Рози показалось, что в улыбке мелькнула едва заметная горечь.
– О да, – ответила она. – Он мой старый друг. Очень старый. Настоящий друг. И друг таких женщин, как вы.
– Вот таким образом я очутилась здесь, – закончили свою историю Рози. – Не знаю, что ждет меня в дальнейшем; пока что я добралась только до этих пор.
Подобие улыбки тронуло уголки рта Анны Стивенсон.
– Да. И до этих пор вы вели себя просто замечательно.
Собрав в кулак всю отвагу, – от которой за последние тридцать шесть часов остались лишь жалкие крохи, – Рози спросила, можно ли ей провести в «Дочерях и сестрах» ночь.
– И не одну, если понадобится, – ответила Анна Стивенсон. – В техническом смысле это убежище – находящийся в частных руках промежуточный полустанок. Вы можете пробыть здесь до восьми недель впрочем, и это не самый большой срок. Мы не придерживаемся жестких рамок относительно пребывания в «Дочерях и сестрах». – В ее голосе проскочил легких оттенок гордости (скорее всего, бессознательной), и Рози вспомнила фразу, которую выучила лет этак с тысячу назад, на втором году изучения французского языка: «L'etat, c'est moi» – государство – это я. Затем воспоминания были вытеснены потрясением, которое она испытала, когда до нее дошел действительный смысл сказанного.
– Восемь... восемь...
Она подумала о бледном молодом человеке, сидевшем на автостанции в Портсайде. Того, который держал на коленях табличку с надписью «БЕЗДОМНЫЙ, БОЛЬНОЙ СПИДОМ», и внезапно поняла, что бы он почувствовал, если бы кто-то из прохожих вдруг опустил в коробку из-под сигар стодолларовую банкноту.
– Простите, мне показалось, что вы сказали восемь недель!
«Вам нужно чаще мыть уши, милая, – представила она холодный ответ Анны Стивенсон. – Дней, я сказала восемь дней. Неужели вы подумали, что мы могли бы позволить таким, как вы, торчать здесь восемь недель? Вы совсем сошли с ума!»
Но Анна утвердительно кивнула головой.
– Хотя очень редко женщины, которые попадают к нам, остаются так долго. И мы испытываем по этому поводу законную гордость, я бы сказала. Вам придется в конце заплатить за пребывание и питание, хотя мы склонны полагать, что цены в нашем заведении вполне приемлемы. – Она снова на миг гордо улыбнулась. – Вам следует знать, что мы не в состоянии предложить что-то очень комфортное или роскошное. Большая часть второго этажа переделана под спальные помещения. У нас тридцать кроватей – правильнее назвать их койками, – одна из них случайно оказалась свободной, почему мы, собственно, и получили возможность принять вас. Комната, в которой вы спали сегодня днем, принадлежит одной из сотрудниц. Их три.
– А разве вам не обязательно получать чье-то разрешение?– прошептала Рози. – Обсуждать мою кандидатуру на заседании какого-нибудь комитета или что-то в этом роде?
– Я и есть комитет, – заявила Анна, и позже Рози подумала, что, наверное, прошло много лет с тех пор, когда эта женщина в последний раз слышала нотки легкого высокомерия в своем голосе. – «Дочери и сестры» были основаны моими родителями, которые не испытывали стеснения в средствах. Я унаследовала доверительный фонд, из которого и поступают средства на содержание, Я сама выбираю, кого приглашать к нам, а кому отказать... хотя реакция других женщин на потенциальных обитательниц «Дочерей и сестер» очень важна. Я бы сказала, она имеет решающее значение – вы произвели благоприятное впечатление.
– Это хорошо, да? – слабым голосом спросила Рози.
– Совершенно верно. – Анна зашуршала бумагами, передвигая документы с места на место, и в конце гонцов обнаружила то, что искала, за компьютером «Пауэр бук», пристроившимся на левом крыле стола. Она протянула лист бумаги с отпечатанным на нем текстом и синим логотипом «Дочерей и сестер» вверху. – Вот. Прочтите и подпишите. Смысл текста сводится к тому, что вы согласны заплатить за свое пребывание у нас из расчета шестнадцать долларов в сутки, куда входят питание и проживание. При необходимости оплата может быть произведена позже. В общем-то, это даже не официальный документ; так, обещание. Мы рады, если те, кто останавливался у нас, платят половину перед уходом, даже если отлучаются на время.
– Я могу заплатить, – заверила ее Рози. – У меня еще кое-что осталось. Не знаю, как благодарить вас, миссис Стивенсон.
– Оставьте миссис для деловых партнеров, для вас я Анна, – поправила она Рози, глядя, как та ставит подпись в нижней части листа. – И не нужно благодарить ни меня, ни Питера Слоуика. Вас привело сюда Провидение – Провидение с большой буквы, как в романах Чарльза Диккенса. Я видела слишком много женщин, которые приползали сюда совсем разбитыми, а выходили целыми, чтобы не верить в это. Питер – один из немногих людей в городе, которые направляют женщин ко мне, но сила, приведшая вас к нему, Рози... это Провидение.
– С большой буквы.
– Верно. – Она мимоходом взглянула на подпись на листке и положила его на полку справа от себя, где, Рози не сомневалась, листок затеряется в общей куче бумаг еще до окончания дня.
– Ну вот, – произнесла Анна тоном человека, который только что покончил с неприятными, но необходимыми формальностями и теперь может свободно перейти к тому, что ему действительно нравится. – Что вы можете делать?
– Делать? – переспросила Рози. Ей неожиданно стало плохо. Она поняла, что сейчас произойдет.
– Да, делать. Что вы умеете делать? Скоропись, например?
– Я... – Она сглотнула. Когда-то, в старшей школе, она два года училась скорописи и получала отличные оценки, но те дни давно прошли, и сейчас она вряд ли вообще сможет писать без орфографических ошибок. – Нет. Когда-то училась, но не более того.
– Другие секретарские навыки?
Рози медленно покачала головой. В глазах снова защипало. Она отчаянно заморгала, пытаясь сдержать теплые слезы. Переплетенные пальцы рук опять засверкали белыми костяшками.
– Печатать на машинке умеете?
– Нет.
– Математика? Бухгалтерский учет? Банковское дело?
– Нет!
Анна Стивенсон поискала в бумажных дебрях карандаш, извлекла его и в задумчивости постучала резинкой на конце карандаша по белым зубам.
– Вы могли бы работать официанткой?
Рози невыносимо хотелось дать хоть один положительный ответ, но она представила огромные подносы, которые приходится таскать официанткам весь день напролет... а потом вспомнила о своей пояснице и почках.
– Нет, – прошептала она. Она проиграла битву со слезами; маленькая комната и женщина, сидящая за столом напротив, расплылись, их заволокло туманом. – Во всяком случае, не сейчас. Может, через месяц-другой. Спина... она слишком слаба сейчас.
Господи, до чего же похоже на ложь! Услышав подобные фразы по телевизору, Норман цинично смеялся и принимался разглагольствовать о благотворительных «кадиллаках» и талонах на бесплатное питание для миллионеров.
Однако Анна Стивенсон, похоже, не очень обеспокоилась.
– Что же вы все-таки умеете делать, Рози? Хоть какими-то профессиональными навыками вы обладаете?
– Да! – воскликнула она, приходя в ужас от резких, сердитых интонаций в собственном голосе и не желая не только спрятать, но даже приглушить их. – Да, почему же нет? Я могу вытирать пыль, я могу мыть сосуду, я могу стелить постели, я могу пылесосить ковры, я могу приготовить ужин для двоих человек, я могу заниматься любовью с мужем раз в неделю. И еще я могу сносить побои. Да, это мое главное умение. Как вы думаете, в окрестных спортивных залах нет открытой вакансии спарринг-партнера для начинающих заниматься боксом?
А потом она по-настоящему разрыдалась. Она рыдала, уткнувшись лицом в ладони, как часто делала за годы, прошедшие со дня их свадьбы, рыдала в полный голос и ожидала, когда Анна наконец скажет, чтобы она выметалась на улицу, что они могут найти на свободную койку другую женщину, которая не станет демонстрировать свое остроумие.
Что-то коснулось ее руки. Открыв глаза, Рози увидела перед собой коробочку с салфетками «Клинекс», которую протягивала ей Анна Стивенсон. И – невероятно, но это так – Анна Стивенсон улыбалась.