– Ну, хорошо, – произнесла Герт, обращаясь к Синтии, которая снова начала описывать круги вокруг наставницы. Герт легонько подпрыгивала на мощных коричневых ногах. Ее груди под белой футболкой вздымались и опадали, как океанские волны. – Итак, ты видела, как это делается. Теперь попробуй сама. Не забывай, швырнуть меня ты не сумеешь – малявка вроде тебя заработает массу переломов, если попытается бросить такой дерьмовоз, как я, – но ты можешь помочь мне упасть. Готова?
– Готова, готова, тетя корова, – откликнулась Синтия. Ее губы раздвинулись еще шире, обнажая мелкие неровные белые зубы. Рози они напомнили зубы маленького, но опасного животного, например мангуста. – Гертруда Киншоу, нападай!
Герт пошла в атаку. Синтия ухватилась за ее мускулистые предплечья, с уверенностью, которой Рози не видать, сколько бы она ни тренировалась, подставила по-мальчишески тощее бедро под медвежий бок Герт... и та неожиданно взлетела вверх тормашками в воздух и кувыркнулась в полете – привидение в белой футболке и серых тренировочных штанах. Футболка задралась, открывая самый большой бюстгальтер, который когда-либо видела Рози; бежевые чашечки смахивали на артиллерийские снаряды времен Первой мировой войны. Когда тело Герт соприкоснулось с полом, стены комнаты заметно содрогнулись.
– Да-а-а! – закричала Синтия, исполняя безумный танец вокруг поверженной соперницы и потрясая сжатыми в кулачки худыми руками над головой. – Да-а-а-а! Большая мама оказывается на полу! ДА-А-А-А! Начинаю счет! Большая мама, мать твою, в нок...
С улыбкой – удивительно, но улыбка, редко появлявшаяся на лице Герт, придавала ему довольно печальный вид – Герт подхватила Синтию, подняла ее над головой, широко расставив ноги, похожая на крепкое дерево, затем начала вращать ее, словно пропеллер самолета.
– Э-э-э-э-э-и-и-и-й, меня щас стошнит! – запросила пощады Синтия, захлебываясь от смеха. От быстрого вращения она превратилась в круг, в котором мелькали зелено-оранжевые полосы волос и пятна психоделической фуфайки. – Э-э-э-э-э-и-и-и-й, я щас КОНЧУ!
– Герт, достаточно, – произнес тихий голос. У основания лестницы стояла Анна Стивенсон. Она в очередной раз оделась в черное с белым (Рози видела на ней и другие сочетания цветов, но не часто): сужающиеся книзу черные брюки и белую шелковую блузку с длинными рукавами и высоким воротником. Рози позавидовала элегантной внешности Анны. Элегантность Анны Стивенсон всегда вызывала у нее зависть.
С выражением легкого смущения на лице Герт осторожно опустила Синтию и поставила на ноги.
– Я в порядке, Анна, – сказала Синтия. Сделав четыре неверных шага по матам, она зацепилась за собственную ногу, шлепнулась на пол и захихикала.
– Вижу, – сухо заметила Анна.
– Зато я швырнула Герт, – заявила она. – Жаль, что вы не видели. По-моему, это мой самый большой подвиг в жизни. Честное слово.
– Я в этом не сомневаюсь, однако Герт скажет вам, что она сама себя бросила. Вы просто помогли ее телу сделать то, что оно уже собралось сделать.
– Наверное, вы правы, – согласилась Синтия. Она боязливо поднялась с матов и тут же опять шлепнулась на задницу (вернее, ту часть тела, где она должна располагаться) и снова захихикала. – Черт возьми, как будто кто-то поставил всю комнату на проигрыватель!
Анна пересекла комнату и приблизилась к сидевшим на стульях Рози и Пэм.
– Что это у вас? – спросила она Рози.
– Картина. Я купила ее сегодня днем. Для новой квартиры, когда получу ее. Повешу в своей комнате. – Затем с опаской добавила: – Что вы о ней скажете?
– Не знаю – давайте поднесем ближе к свету. Анна взяла картину с двух сторон, перенесла на противоположный край комнаты и установила на стол для пинг-понга. Пять женщин полукругом сгрудились вокруг стола. Нет, оглянувшись, заметила Рози, теперь их уже семеро. К пятерке, спустившись по лестнице, присоединились Робин Сент-Джеймс и Консуэло Дельгадо. Они остановились за спиной у Синтии, заглядывая через ее узкие костлявые подростковые плечи. Рози ожидала, что кто-то из женщин заговорит первой – скорее всего, воцарившуюся тишину нарушит Синтия, – но все продолжали молчать, и когда пауза затянулась, она почувствовала слабый нервный озноб.
– Ну? – проговорила она. – Что вы думаете? Кто-нибудь, скажите хоть слово.
– Странная картина, – заметила Анна.
– Верно, – подтвердила Синтия. – Чудная какая-то. По-моему, я что-то подобное видела, не помню только где.
Анна смотрела на Рози.
– Почему вы купили ее, Рози?
Рози пожала плечами, ощущая непонятный страх.
– Не знаю, смогу ли объяснить толком. Мне показалось, что она... взывала ко мне.
Неожиданная улыбка Анны удивила ее и у нее отлегло от сердца.
– Все правильно, – кивнула Анна. – В этом и состоит суть искусства, как мне кажется, и не только живописи – то же самое происходит с книгами, скульптурой, даже с замками из песка. Иногда произведения искусства просто взывают к вам, вот и все. Словно голоса тех людей, кто их создал, звучат у вас в голове. Но эта картина... она кажется вам красивой, Рози?
Рози посмотрела на картину, пытаясь увидеть ее такой, какой она показалась ей в ломбарде «Либерти-Сити», когда безмолвный язык холста заговорил с ней с такой силой, что она замерла на полпути как вкопанная, и все остальные мысли вылетели у нее из головы. Она посмотрела на светловолосую женщину в тоге маренового цвета (или в хитоне – так, кажется, назвал ее одежду мистер Леффертс), стоящую в высокой траве на вершине холма, снова заметила толстую косу, свисавшую вдоль спины, золотой браслет над правым локтем. Затем она позволила своему взгляду переместиться к разрушенному храму и поверженной статуе
(Бога)
у подножия холма. К предметам, на которые глядит женщина в тоге.
«Откуда ты знаешь, что она смотрит именно на них? Как ты можешь знать? Она же стоит к тебе спиной! Ты ведь не видишь ее лица!»
Да, все верно... но ведь ей больше не на что глядеть, разве не так?
– Нет, – медленно проговорила Рози. – Я купила ее не потому, что она показалась мне красивой. Я купила ее потому, что она показалась мне сильной. Она остановила меня на пути; значит, она действительно обладает какой-то силой. Разве для того, чтобы считаться хорошей, картина обязательно должна быть красивой, как вы полагаете?
– Нет, – ответила Консуэло. – Вспомни Джексона Поллока. Его произведения никто не мог назвать красивыми, но энергии в них, хоть отбавляй. Или Диана Арбус, например.
– Это еще кто такая? – поинтересовалась Синтия.
– Знаменитый фотограф. И знаменитой она стала благодаря снимкам женщин с бородой и портретам карликов с сигаретами в зубах.
– Ух ты. – Синтия задумалась над услышанным, и ее лицо внезапно вспыхнуло светом пойманного воспоминания. – Точно! Я уже видела однажды эту картину на одной званой вечеринке с коктейлями. В художественной галерее. Галерея принадлежала парню по имени Эпплторп, Роберт Эпплторп, и представляете, что потом оказалось? Что он развлекается с другим парнем! Серьезно! И по-настоящему, не понарошку, как те, что на обложках журналов для педерастов. Он старался, прилагал все усилия, работал не на страх, а на совесть. Вы даже не представляете, что мужик может иметь такую ручку от швабры между...
– Мэпплторп, – сухо произнесла Анна.
– Что?
– Мэпплторп, а не Эпплторп.
– Возможно. Я не помню точно.
– Он умер.
– Да? – нахмурилась Синтия. – От чего же?
– От СПИДа. – Анна не сводила глаз с картины Рози и говорила рассеянным тоном. – Известного в некоторых кварталах как болезнь гомосексуалистов.
– Ты говоришь, что уже видела эту картину, – пророкотала Герт. – Где ты ее видела, кротка? В той же художественной галерее?
– Нет. – Пока речь шла о Мэпплторпе, на лице Синтии читалась явная заинтересованность, теперь же ее щеки порозовели, а уголки рта изогнулись в слабой защитной улыбке. – И вообще, это была не та же самая картина, знаете, но...