– Ты просто палочка-выручалочка, – сказала Робин. В этом году ей поручили распространять билеты, и она не скрывала, что дела шли из рук вон плохо. – И если кто-нибудь начнет расспрашивать, Рози, скажи им, что это не молодежная тусовка. И что мы не лесбиянки. Эти дурацкие истории составляют половину проблем с продажей билетов. Обещаешь?
– Конечно, – ответила Рози, заранее зная, что ничего подобного делать не станет. Она не представляла, как будет читать лекцию соседке, с которой никогда раньше не встречалась, лекцию о том, кем являются «Дочери и сестры»... и кем они не являются.
«Но я ведь могу сказать, что они хорошие женщины, – подумала она, включая вентилятор в углу и открывая дверцу холодильника, чтобы разгрузить сумку с продуктами.
– Нет! Я скажу, что они леди. Настоящие леди».
Да, так звучит гораздо лучше. Мужчины – особенно те, кому перевалило за сорок,
– чувствуют себя комфортнее с этим словом, нежели с «женщинами». Глупо, конечно
(впрочем, считала Рози, то, как пыхтят некоторые женщины над тонкими семантическими оттенками слов, еще глупее), но эти размышления пробудили вдруг воспоминания о Нормане, о том, как он называл проституток, которых иногда арестовывал. Он никогда не использовал слова «леди» (оно предназначалось исключительно для жен коллег, например: «Жена Билла Джессапа – настоящая леди»); он никогда не называл их «женщинами». Про них он всегда говорил «девочки».
Девочки были там-то, девочки делали то-то. До этого момента Рози даже не подозревала, насколько ненавистным стало для нее это, в общем-то, безобидное слово «Девочки».
«Забудь о нем, Рози, его здесь нет. И никогда не будет».
Как всегда, эта простая мысль наполнила ее радостью, удивлением и благодарностью. Ей говорили – в частности, на терапевтических сеансах в «Дочерях и сестрах», – что эйфория в конце концов пройдет, однако она отказывалась этому верить. Его нет рядом. Она убежала от чудовища. Она свободна.
Рози закрыла дверцу холодильника, повернулась и окинула взглядом комнату. Минимум мебели и полное – если не считать ее картины – отсутствие украшений, и все же она не увидела ничего, что омрачило бы ее радость. Замечательные кремового цвета стены, в которых никогда не находился Норман Дэниэлс; стул, на который Норман Дэниэлс никогда не толкал ее, чтобы она не «умничала»; телевизор, который Норман Дэниэлс никогда не смотрел, презрительно посмеиваясь над новостями или хохоча над показываемыми в очередной раз телешоу «Для всей семьи» или «Веселитесь». А самое главное, она не обнаружила ни одного угла, где сидела бы, плача и думая, что рвота ни в коем случае не должна испачкать пол, – в фартук или подол платья, и только туда. Потому что он никогда не бывал здесь. И никогда не появится.
– Я одна, – пробормотала Рози... и обняла себя, не в силах сдержать чувства.
Она приблизилась к противоположной стене и посмотрела на картину. Хитон светловолосой женщины, казалось, сиял в свете весеннего вечера. И она – женщина, подумала Рози. Не леди, и уж, конечно, не девочка. Она стоит там, на холме, и бесстрашно глядит на разрушенный храм и поверженных богов... «Богов? Но он же один... разве не так?» Нет, увидела она, на самом деле их два – один, бесстрастно взирающий на грозовые тучи со своего места неподалеку от упавшей колонны, и еще один, чуть поодаль справа. Этот лежал на боку, почти полностью скрытый густой травой. Просматривались только белый изгиб каменной брови, глаз и мочка одного уха; все остальное пряталось в траве. Она не замечала его раньше, ну и что? Вероятно, в картине осталось много деталей, которые ей еще предстоит увидеть, множество незаметных подробностей – как на картинке из серии «Найдите Вальдо» с изобилием мелких штрихов, открывающихся лишь при внимательном рассмотрении, и...
И все это чушь собачья. В действительности картина очень проста.
– Ну, – прошептала Рози, – она была простой. Она задумалась над историей, которую рассказала Синтия, – о картине, висевшей в пасторате, где она выросла... «Де Сото смотрит на запад». О том, как сидела перед ней часами и глядела на нее, как на экран телевизора, наблюдая за течением реки.
– Она притворялась, что видит, будто река движется, – сказала Рози и открыла окно в надежде поймать ветерок и впустить его в комнату. Вместо ветерка комнату заполнили голоса резвящейся в парке детворы и крики ребят постарше, играющих на площадке в бейсбол. – Притворялась, вот и все. Дети любят прикидываться. Я тоже так делала, когда была маленькой.
Подставила под створку окна палочку – иначе рама, подержавшись некоторое время, закрывалась с громким стуком – и снова повернулась к картине. В голову ей пришла неожиданная пугающая мысль, настолько мощная, что Рози почти не сомневалась в своей правоте. Складки и изгибы маренового хитона приобрели иную форму. Их расположение изменилось. А изменилось оно потому, что женщина, одетая в тогу, или хитон, или как там называется ее платье, изменила позу.
– По-моему, ты сходишь с ума, – прошептала Рози. В груди раздавались гулкие удары сердца. – Ты окончательно свихнулась. Ты же сама понимаешь, это невозможно...
Понимала. И все же склонилась к картине поближе, вглядываясь в переплетения линий и смешения красок. Она замерла в таком положении, едва не уткнувшись носом в нарисованную на вершине холма женщину, секунд на тридцать задержав дыхание, чтобы пар от него не оседал на прикрывающем картину стекле.
Наконец она отодвинулась от полотна и с шумом выдохнула. Складки и линии на хитоне совершенно не изменились. За это она ручается. (Ну, почти ручается). Наверное, разыгравшееся воображение решило подшутить над хозяйкой после долгого дня – дня, который принес ей огромное удовлетворение и радость и вместе с тем оказался чрезвычайно тяжелым.
– Да, но я выдержала, – сообщила она женщине в хитоне. Откровенные разговоры вслух с изображенной на холсте женщиной уже не казались ей странными. Может, слегка эксцентричными, верно, ну и что из этого? Кому от них плохо? И вообще, кто об этом узнает? А тот факт, что светловолосая женщина повернута к ней спиной,
почему-то вселял уверенность, что она слушает.
Рози перешла к окну, оперлась ладонями о подоконник и посмотрела на улицу. На другой стороне мальчишки с шумом и криками перебегали с места на место, дока мяч находился в воздухе. Прямо под ней к тротуару подкатил автомобиль. Совсем недавно вид автомобиля, тормозящего у тротуара, привел бы ее в ужас, сознание заполнил бы кулак Нормана с кольцом на пальце, надвигающийся на нее: слова «Служба, верность, общество» становятся все больше и отчетливее и в конце концов заслоняют собой весь мир... но те времена прошли. Слава Богу.
– Честно говоря, я поскромничала, когда сказала, что выдержала, – сообщила она картине. – На самом деле я добилась гораздо большего. Робби считает, что у меня все получилось превосходно, я знаю, но важнее всего было убедить Роду. Мне кажется, она с самого начала отнеслась ко мне с некоторой предвзятостью, потому что я – находка Робби, понимаешь? – Она в очередной раз повернулась к картине, – так, как женщина поворачивается к настоящему другу, желая по выражению лица проверить, какое впечатление производят на него ее слова, но, женщина на картине по-прежнему взирала на разрушенный храм, предоставляя Рози возможность судить о произведенном эффекте по очертаниям спины.
– Ты же знаешь, какими стервами бываем иногда мы, женщины, – произнесла Рози и засмеялась. – Но мне кажется, что я завоевала ее расположение. Мы расправились всего с пятьюдесятью страницами, но ближе к концу я читала гораздо лучше, а кроме того, старые книжки почти всегда короткие. Думаю, мы закончим в среду днем, и знаешь, что самое прекрасное? Я получаю почти сто двадцать долларов в день – не в неделю, в день – и меня ждут еще три книги Кристины Белл. Если Робби и Рода решат дать их мне, я...