— Такъ это не ревность? Что жь это?
— Неужели жь вамъ не жалко бѣдной, развращенной дѣвушки?
— Это развѣ развратъ? Вотъ видите, какъ различны бываютъ взгляды! А я ее уважаю, она со крайней мѣрѣ живетъ…
"Я становой приставъ и не могу измѣнить моимъ убѣжденіямъ" трагически произнесъ молодой актеръ.
Графъ приподнялся и шикнулъ, въ партерѣ опять подхватили…
— Насилу-то! сказала Инна и подала руку Русанову. — Пройдемтесь, здѣсь жарко.
Русановъ накинулъ ей бедуинку и повелъ по дорожкѣ, межъ двухъ рядовъ статуй, освѣщенныхъ красноватымъ свѣтомъ плошекъ.
— А все-таки она стояла не такой любви, говорилъ Русановъ. — Онъ ее броситъ!
— Вы вѣрите въ неизмѣнную? насмѣшливо спросила Инна.
— Мнѣ непріятно это слышать отъ васъ; особенно послѣ грустныхъ извѣстій, которыя получены мной изъ Петербурга…
— Что жь такое?
— Тамъ у меня пріятель есть: удивительныя новости сообщаетъ. Что вы скажете, напримѣръ, о семнадцатилѣтней дѣвушкѣ, которая вскакиваетъ на столъ съ бокаломъ въ рукѣ и кричитъ: "крови! крови!"
— Ну, Петербургъ, это извѣстно.
— Только извѣстно?
— Нѣтъ, пожалуй съ одной стороны этому радоваться надо…
— Вотъ какъ! А мнѣ кажется, что это со всѣхъ сторонъ безобразіе. Вонъ мой пріятель, пожалуй, восхищается, что выпущенные изъ крѣпости молодые люди хвастаются тѣмъ, будто они чему-то научились на предки… люди, значитъ, энергіи и дѣла!
— Что жь, и этому можно порадоваться!
— Да помилуйте, что жь тутъ хорошаго! Безсмысленными выходками добиться до безпощадной реакціи. Вонъ и воскресныя школы закрыли, потому что тамъ коммунизмъ проповѣдывался; и читальни закрыли: тамъ то же чортъ знаетъ что творилось… Ну и на здоровье имъ, за что жь народу-то въ чужомъ пиру похмѣлье? Послѣднія средства выйдти изъ невѣжества отнимаются.
Инна сѣла на скамейку, и прислонясь къ рѣшетчатой спинкѣ, смотрѣла на вьющіеся огоньки плошекъ и шкаликовъ.
— Вспомнилось и наше студенчество, продолжалъ Русановъ. Сколько силъ потрачено! сколько времени убито! И для чего? Разграничивали, разграничивали Европу, а потомъ пошли на площадь и тамъ ихъ лавочники похватали! До чего дошло: своими ушами слышалъ въ Англійскомъ клубѣ господина. На что намъ, говоритъ, образованные люди?..
— Ну-съ, перебила Инна, наговорили вы много, къ какому результату вы пришли?
— Какой же тутъ результатъ?
— Очень простой: не остановить вамъ этого движенія никакими сентенціями. Пойдемте лучше русскую комедію дослушивать!
Между тѣмъ Бронскій отправился за кулисы. Тамъ Коля ухаживалъ за молоденькою танцовщицей; она сидѣла у одной изъ плошекъ, освѣщавшихъ боковыя декораціи и протягивала ножку поклоннику искусства. Окружавшіе молодые люди спорили за право надѣть ей башмачекъ.
— Мы живемъ ан-сосіетэ, сообщалъ Колѣ jeune premier:- большая часть выручки идетъ на великое дѣло, остальное мы дѣлимъ поровну…
— Вотъ жизнь! восхищался тотъ:- право еслибы mademioselle поцѣловала меня, я бы пошелъ къ вамъ въ труппу.
— Въ поцѣлуѣ нѣтъ грѣха, сострила Терпсихора, протягивая губки.
Начался дивертисементъ. Одинъ любитель пѣлъ малороссійскую пѣсню, въ которой излагались похожденія, нравы и обычаи различныхъ птицъ, начиная съ синицы и кончая журавлемъ. Это особенно нравилось галеркѣ, которая въ простотѣ сердечной и не понимала политическаго смысла пѣсни. Оттуда слышались восклицанія въ родѣ: "швидче", "сучій сынку!"
— Голова! сообщалъ Кодѣ jeune premier, указывая на любителя:- кандидатомъ курсъ кончилъ въ Кіевѣ, да замотался, запился въ этой затхлой средѣ; теперь къ намъ хочетъ.
— Рѣшительно иду въ труппу! восклицалъ Коля.
— Вы все еще сердитесь на меня? подошелъ къ нему Бронскій.
— Полноте, графъ, отвѣтилъ обрадованный юноша.
— Вспомните, что мы были въ обществѣ обскурантовъ. Зачѣмъ открывать игру? Высшая тактика: "скачи враже, якъ панъ каже"; надо брать людей, какъ они есть, чтобъ они на что-нибудь годились… А васъ я еще тогда замѣтилъ, вы одинъ изъ самыхъ замѣчательныхъ передовыхъ людей.
— Ахъ, графъ! могъ только проговорить юноша, захлебываясь отъ восторга.
Краковякъ прошелъ превосходно къ общему удовольствію публики. Танцовщица не скупилась на позы: видно было многое. Одинъ помѣщикъ выходилъ изъ себя, высовывался изъ дожи, и отбилъ себѣ докрасна ладони. Галерка неистовствовала.
Наконецъ выступилъ московскій купецъ Заевъ, пріѣхавшій на ярмарку съ книгами. Онъ держалъ въ рукѣ томъ Лермонтова, и сталъ читать пѣсню о купцѣ Калашниковѣ.
Прошли три, четыре строфы. Съ галерки, раздалось: "довольно". Купчикъ дрогнулъ, по лицу пробѣжала краска, но онъ все-таки продолжалъ.