Такъ прошли недѣли двѣ. Владиміръ Ивановичъ сталъ выходить въ садъ, возвратился аппетитъ; наконецъ, онъ и объ отъѣздѣ сталъ поговаривать. Майоръ все еще удерживалъ его.
Пришелъ и день отъѣзда. Дорогой Владиміръ нѣсколько разъ принимался перечитывать письмо, но лицо оставалось покойнымъ; отросшія за болѣзнь бакенбарды еще болѣе маскировали выраженіе. На одной станціи онъ закурилъ письмомъ сигару.
"Хуже чѣмъ у меня въ горячкѣ…. А если это напускъ?" приходили ему въ голову отрывочныя мысли. "Мы? Не нашъ? Что жь такое мы? революціонная партія, что ли?"
Русановъ даже улыбнулся, и самъ сталъ напѣвать какую-то безсмыслицу:
А ямщикъ, слушая его, а себѣ затянулъ:
Такъ и до городу добрались. Пудъ Савичъ обрадовался возвращенію жильца. Сослуживцы обрадовались тому, что явился лихой помощникъ. Доминовъ обрадовался несказанно.
— Дѣла столько, что и не оберешься: на дняхъ докладъ, говорилъ онъ, — нате-ка вамъ для развлеченія, — и передалъ ему огромную кипу.
Русановъ взялъ ее съ собой на домъ; по дорогѣ, онъ зашелъ въ гимназію, чтобъ исполнить порученіе Конона Терентьевича, который просилъ развѣдать о племянникѣ у Тонина.
Молодой надзиратель, къ которому обратился Русановъ, поглядѣлъ на него какъ-то странно.
— Вамъ господина Тонина надо? ихъ нѣтъ-съ.
— Вышелъ въ отставку?
— Да-съ, то-есть оно не то что вышелъ… Да вамъ зачѣмъ? таинственно проговорилъ тотъ.
Русановъ сказалъ.
— Пожалуйте къ главному надзирателю; теперь онъ всѣмъ завѣдуетъ…
— А кто у васъ главный?
— Езинскій, Іосифъ Казиміровичъ. Онъ теперь правая рука инспектора, въ такое довѣріе вошелъ, что не надивимся….
— Ну, что каковъ у васъ новый инспекторъ?
— Да какъ вамъ сказать? и ума не приложимъ, что это такое значитъ. На первыхъ-то порахъ такъ на всѣхъ накинулся, все это по своему вертитъ; такая дружба съ господиномъ Тонинымъ пошла, а тутъ вдругъ меньше, да меньше сталъ заглядывать въ классы; слышимъ-послышимъ, ужь онъ и выговаривать Тонину-то сталъ: отъ васъ, дескать, что ни день то безпокойство; а вотъ Іосифъ Казиміровичъ ничего до меня не доводитъ, и въ классахъ у него тихо, и все такое…. А тутъ въ скоромъ времени Тонину и въ отставку велѣли подавать….
— А самого инспектора можно видѣть?
— Пожалуйте къ нимъ на квартиру; они нынѣ рѣдко бываютъ, кромѣ классовъ…
Русановъ засталъ Разгоняева въ кабинетѣ, за письменнымъ столомъ. Тотъ принялъ гостя и любезно, и немножко натянуто, какъ всегда бываетъ, когда гость помѣшаетъ интересному занятію.
Онъ сказалъ Русанову, что Горобецъ учится порядочно, что и въ поведеніи сталъ исправляться съ тѣхъ поръ какъ устранено изъ заведенія одно лицо, имѣвшее вредное вліяніе на нравственность воспитанниковъ; и разговорился вообще о преподаваніи, особенно когда Русановъ напомнилъ ему о его литературныхъ трудахъ.
Русановъ скоро откланялся….
А между тѣмъ сослуживцы стали замѣчать въ немъ перемѣну. Довѣрчивый, веселый Владиміръ Ивановичъ стушевался, его замѣнилъ холодный, сдержанный секретарь Русановъ, подозрительно глядѣвшій въ глаза каждому, кто съ нимъ заговаривалъ, словно онъ все хотѣлъ спросить: а не лжете ли, не притворяетесь ли вы, почтеннѣйшій? Раза два или три у него проявилась раздражительность въ отношеніяхъ къ подчиненнымъ; разъ онъ съ холоднымъ достоинствомъ намекнулъ Доминову, что ему непріятенъ заведенный тѣмъ разговоръ о ходившихъ сплетняхъ про Горобцовъ. Отъ него стали сторониться…
Дома онъ проводилъ скучные вечера, чувствовалъ потребность въ обществѣ, а идти — никуда не шелъ. Повадился было къ нему отставной поручикъ Кондачковъ. На первыхъ порахъ Русановъ ему страхъ обрадовался. Ему нравился этотъ, какъ онъ воображалъ, простой человѣкъ, неиспорченный никакими отвлеченностями; но потомъ дѣло объяснилось. Поручикъ былъ отвсюду изгнанъ, какъ отъявленный шулеръ, и таскался во чужимъ домамъ, промышляя насчетъ обѣда.