— За преданность, отвѣчалъ тотъ со вздохомъ, — за покорность и неусыпные труды мои….
— Откуда у него благопріобрѣтенное имѣніе? перебилъ Русановъ, котораго позывало плюнуть ему въ рожу: — неужели онъ былъ на что-нибудь способенъ?
— Въ Севастопольскую кампанію провіантъ ставилъ-съ….
— А! безгрѣшные доходы….
— Именно безгрѣшные, можно сказать даже святые, согласился управляющій съ гаденькимъ хихиканьемъ.
— Женихъ! женихъ! пронеслось по залѣ торопливымъ шепотомъ.
Доминовъ вошелъ въ мундирѣ, бѣломъ жилетѣ, съ крестикомъ. Всѣ напряженно глядѣли на него, пока онъ здоровался съ хозяевами. Ему стало неловко, онъ взялъ Русанова подъ-руку и прошелъ въ другую комнату.
— Что дѣлать, mon cher, надоѣла холостая жизнь, говорилъ онъ, — а моя Аннушка такое золотое существо….
— Золотое? переспросилъ Русановъ.
— Tu m'a compris, Bayard! отвѣтилъ тотъ съ лукавою улыбкой…
— Я хотѣлъ попросить васъ о Чижиковѣ, началъ было Русановъ.
— Вотъ еще сокровище-то откопали… Воображаетъ, что коли служитъ, такъ ужь и всякія гадости дѣлать позволительно…. Такіе люди не могутъ быть терпимы….
— Но, послушайте, Петръ Николаевичъ, это дѣло…
— О дѣлахъ завтра, сегодня будемъ веселиться…
Дѣвушки затянули свадебную пѣсню, мать подошла къ невѣстѣ, и обѣ стали плакать.
Доминовъ стоялъ, кусая платокъ….
За ужиномъ говоръ, смѣхъ, стукъ ножей и вилокъ оживилъ и самыхъ степенныхъ матронъ. Хозяйка ходила вокругъ стола, уговаривая гостей пить.
— Поневольтесь, говорила она, — ну хоть пригубьте только.
Хозяинъ затянулъ: "Во лузяхъ, лузяхь…."
"Убраться по добру, по здорову," думалъ Руоявомъ надѣвая пальто: "а то пожалуй и шею намнутъ." На дворѣ онъ услыхалъ плачущій голосъ невѣсты.
VI. Безъ маски
Петръ Николаевичъ Доминовъ, какъ большая часть молодыхъ людей быстро двигающихся по служебной лѣстницѣ, началъ карьеру въ Петербургѣ. Въ провинцію пріѣхалъ онъ налегкѣ; чемоданъ его былъ до крайности миніатюренъ. Онъ остановился въ нумерѣ гостиницы, и долгое время не принималъ никого, отзываясь неустройствомъ. Старые чиновники не на шутку струхнули передъ новымъ начальникомъ; но скоро попривыкли и поуспокоились. Изгонялись только положительно выжившіе изъ силъ, да еще два, три сорванца имъ молодыхъ, неизвѣстно въ чемъ провинившіеся.
Однажды, наканунѣ какого-то торжественнаго дня, онъ отдалъ писцамъ у крѣпостныхъ дѣдлъ приказъ собраться къ нему. Тѣ пришли, не чуя земли подъ собою.
— Господа, сказалъ Доминовъ, — до меня дошла слухи, что въ *** товарищъ предсѣдателя получаетъ отъ крѣпостныхъ писцовъ четыре тысячи въ годъ. Такъ орошу принять это къ свѣдѣнію. Только-съ! прибавилъ онъ, повернулся, и ушелъ въ кабинетъ.
Писцы остались очень довольны краткимъ нравоученіемъ, и повидимому нашли его достаточно вразумительнымъ, потому что, выйдя за двери, тотчасъ просіяли и воскликнули: — Ну, слава-те Господи! Наконец-то и на вашей улицѣ праздникъ!
Теперь Петръ Николаевичъ занималъ лучшій нумеръ въ той же гостиницѣ; огромный письменный столъ, заставленный бронзой, заваленный дѣловыми бумагами, стоялъ по срединѣ кабинета; изящная мебель не полированнаго орѣха разбросана въ артистическомъ безпорядкѣ; два, три пейзажа Айвазовскаго наклонились съ французскихъ обоевъ; большіе бронзовые часы, фарфоровыя вазы поднимались на консоляхъ. Доминовъ сидѣлъ съ управляющимъ Ишимова за партіей шахматъ въ ожиданіи завтрака.
— Секретарь Русановъ, по дѣлу, доложилъ грумъ, пестрый, какъ попугай.
— Проси!… Ага! готово! Когда жь это поумаетесъ-то хоть немножко!
— Дѣло не шуточное, Петръ Николаевичъ, сказалъ Русановъ, садясь.
— Что же? спросилъ тотъ, небрежно подвигая пѣшку.
— Дѣло Ишимова нельзя докладывать въ томъ видѣ какъ оно изготовлено…
— Отчего же? — Доминовъ взялъ со стола маленькій гребешокъ и сталъ расчесывать свои густыя бакенбарды.
— Оттого что оно подлежитъ, можетъ-быть, не нашему разсмотрѣнію…
— А чьему же?
— Уголовной палаты.
Управляющаго передернуло, Доминовъ расхохотался.
— Allons! vous divaguez, mon cher! Я читалъ это дѣло, посмотримъ, какъ вы объясните такую дальновидность.
— Какъ? вы читали? сказалъ Русановъ, пристально поглядѣвъ на него.
— Точно такъ съ, вѣжливо отвѣтилъ Доминовъ, въ свою очередь остановивъ глаза на Русановѣ, и ожидая.
— А если Ишимовъ и не думалъ составлять духовной? если онъ умеръ не своею смертью? сказалъ Русановъ съ разстановкой.
Управляющій завертѣлся на стулѣ и сталъ поправлять манишку.