— Багацько грошей треба, согласился старикъ, почесываясь: — ще милость якъ триста карбованцевъ…
— А столько есть?
Старикъ лукаво поглядѣлъ на него.
— Може и бильше е у скрыни.
— Откуда жь у тебя такіе гроши?
— Чи по свѣту и грошей немае?
Русановъ, почуявъ холодный вѣтеръ, наклонился къ окну; оно было въ одну раму.
— Что жь ты, богатырь, другой рамы-то не вставишь?
— Ге, отвѣчала старуха, — и дѣдки наши такъ робили, и батьки такъ робили…
Русановъ невесело задумался. Въ молодости еще затронетъ его дѣвчина, онъ ходитъ на досвѣтки, тянетъ горѣлку, пожалуй подерется съ другимъ паробкомъ, а тамъ женился и все кончено… благословенная страна родитъ ему хлѣбъ, безъ унаваживанія, лицо обрюзгло, лѣнь, нечистота… мертвящая неподвижность… Была бъ ему печка да каша, и не знаетъ, и не хочетъ знать никакихъ нуждъ… Да и куда сбывать этотъ хлѣбъ, когда нѣтъ желѣзныхъ дорогъ; на подводахъ въ годъ не доѣдешь до рынка….
Дверь распахнулась, вошелъ священникъ съ причтомъ, хозяева засуетились…
Прославивъ Христа, священникъ снялъ ризы и присѣлъ на давку. Совершенно сѣдой старикъ съ добрымъ лицомъ, онъ держалъ себя очень просто, въ маленькихъ глазахъ его свѣтился умъ и проницательность, густая, серебристая борода скрывала добрую улыбку…
— Я у тебя посижу тутъ, сказалъ онъ хозяину:- ишь метель-то какъ разыгралась? Надо обождать, неравно заплутаешься…. Чей же это у тебя панычъ такой?
Русановъ назвался.
— Позвольте познакомиться… Много наслышанъ, много наслышанъ, говорилъ священникъ, подвигаясь къ нему. — Много я о васъ слышалъ, продолжалъ онъ послѣ обыкновенныхъ фразъ;- хоть и не хвалили мнѣ васъ, ну да вѣдь мы тоже кое-что понимаемъ… И въ порицаніи умѣй хвалу сыскать, наставительно произнесъ онъ и прибавилъ:- а что же вы, Владиміръ Ивановичъ, ко кресту-то ни подходили?
Русановъ молчалъ.
— Служба долга показалась? не дождались? А знаете ли вы почему нынѣ такая долгая служба?
— Василія Великаго, отвѣтилъ Русановъ.
— Такъ-съ! А то вотъ одна барышня сегодня послѣ обѣдни подходитъ ко мнѣ и проситъ отслужить панихиду… Каково это вамъ покажется, въ первый день великаго праздника-то?
— Можетъ-быть огорчена очень? Забыла?
— Очень ужь видно… И добро бы по родному какому, а то по убіеннымъ въ Польшѣ; я только руками развелъ на такія ея слова….
— Кто жь это? спросилъ Русановъ.
— Да вотъ докторская дочка-то, Вѣра Павловна…
— Что такое? скажите вы мнѣ, что это такое? говорилъ Русановъ: — я начинаю улавливать нить этого кошмара… Неужели Поляки….
Старикъ понурилъ голову.
— Не вамъ объ этомъ разсуждать, сказалъ онъ, — очень намъ, Владиміръ Ивановичъ, приходится плохо; надѣемся, что Богъ пронесетъ тучи и исчезнетъ всякъ золъ глаголъ… А теперь боязно и говоритъ, вотъ хоть бы и вы… я давно къ вамъ собирался… что, думаю за человѣкъ такой? Обуздайте-ка лучше гордыню вашу, блаженъ претерпѣвый до конца….
— Да гдѣ конецъ то? возражалъ Русановъ, чувствуя внезапный приливъ довѣрія къ старику.
— Что жь это вы говорите? какой конецъ разумѣете? Обратитесь къ Евангельскому ученію: вотъ истинное просвѣтлѣніе… Мечъ подъявшіе мечомъ и погибнутъ, продолжалъ онъ:- нѣтъ, Владиміръ Ивановичъ, не такъ проводится благая мысль… Сыны вѣка пока еще сильнѣе сыновъ свѣта…
— Да помилуйте, вскрикнулъ Русановъ, — какіе жь это сыны вѣка? Послѣ этого и жулики сыны вѣка. вѣдь тоже только о своихъ выгодахъ и пекутся. Этихъ сыновъ вѣка надо на казенные прогоны….
— Не хорошо, не хорошо! что толку по пусту кипятиться?
— Но если все попытки напрасны?
— Да въ чемъ попытки-то, говорилъ священникъ: — мы вотъ терпимъ всевозможныя притѣсненія отъ ксендзовъ, утвари церковной лишены, книгами бѣдствуемъ, и чѣмъ вы насъ порадовали? Сдѣлали ли хоть одинъ шагъ для утѣшенія нашего? Вышила ли намъ хоть одна помѣщица какой ни на есть эпитрахиль?
Метель утихла; священникъ пошелъ дальше по хутору, а Русановъ велѣлъ себя вести къ Конону Терентьевичу.
XII. Послѣдній порывъ
— Что, батенька, не знаю, что мнѣ съ племянникомъ дѣлать; насчетъ этого и заѣхалъ, говорилъ майоръ, сидя у Конона Терентьевича.
— Что съ нимъ?
— Тоскуетъ, ничѣмъ его не развеселишь. Скажите вы мнѣ, ученый вы человѣкъ, что за притча такая? Какъ бы помочь? а? Кононъ Терентьевичъ?
— Да, какъ тутъ поможешь, умилостивился Кононъ Терентьевичъ:- въ наше время тоже грустили, такъ вѣдь наше поколѣніе было ученое; тосковали, что толпа насъ не понимаетъ, давитъ насъ за то что не хотимъ по-волчьи выть; ну тогда легко было, мы имъ просто сказали: молчи безсмысленный народъ! и отрясли прахъ съ ногъ… А вѣдь это что жь такое? Сами въ грязь лѣзутъ, да и стонутъ: "ай, батюшки, грязно! ой, отцы, увязъ!" точно комары въ садѣ…