— Нѣтъ, говорилъ майоръ:- тутъ что-то не то! тутъ любовишка замѣшалась…
— Ну.
— Ну вотъ и сохнетъ… Я было думалъ, дѣятельный человѣкъ, въ бездѣльи скучаетъ; хочешь, говорю въ Петербургъ напишу, тамъ у меня пріятель есть, можетъ многое для тебя сдѣлать… Чтобы вы думали онъ на это; а можетъ онъ, говоритъ, пиковаго валета сдѣлать червонною дамой? Нѣтъ. Ну такъ не пишите, говорятъ… А самъ пишетъ…
— Что жь онъ пишетъ?
— Какой-то взглядъ…
— Да, "взглядъ и нѣчто…" — Кононъ Терентьевичъ раохохотался. — Просто вашъ племянникъ спятилъ… Что за Тогенбургъ такой!.. Мало ихъ юбочекъ-то, поди да и поживись… Попробуйте ему сказать: погляди, молъ, на Конона Терентьевича. Онъ когда-то и служилъ, и молодъ былъ, не оцѣнили, онъ наплевалъ на все, и живъ, и здоровъ, и зависти у него никакой нѣтъ… Да, такъ и скажите: можеть послушаетъ…
— Кто кого послушаетъ? сказалъ Русановъ, входя къ нимъ.
Старики приняли его какъ ни въ чемъ не бывало. Кононъ Терентьичъ подхватилъ со стола газету и заговорилъ о только-что начавшихся демонстраціяхъ въ Варшавѣ…
— Вы въ политику пустились, Кононъ Терентьевичъ, сказалъ Русановъ, взявъ листокъ;- что жь тутъ? все пренія въ нижней палатѣ, да Травсильванскій сеймъ?
Онъ сталъ пробѣгать газеты, которыхъ мѣсяца три въ руки не бралъ. Старики занялись было толками о наборѣ; Кононъ Терентьевичъ прочилъ въ ряды отечественнаго войска Хвелька, майоръ — Іоську. Очевидно обычай сдавать въ солдаты за пьянство и буйство держался и на міру, какъ прежде у помѣщика. Никому въ голову не приходило, что армія, защищающая государство, не есть яма для стока всевозможныхъ нечистотъ.
— Такъ вотъ оно, вскрикнулъ Русановъ, — вотъ что все это значило!
— Что такое? вскочилъ майоръ.
— Что вы такъ волнуетесь? подтрунивалъ Кононъ Терентьевичъ: — провалилась Америка?
— Да вѣдь это открытый мятежъ! Тутъ всѣ признаки давнишняго заговора…
— Ну, что жь? Что васъ это такъ поражаетъ? Что тутъ небывалаго? Ante marem et terram, помните, fuit chaos…. Въ тридцатомъ году мы съ Пушкинымъ….
— Да, вы съ Пушкинымъ! передразнилъ Русановъ, выходя изъ границъ приличія:- эти господа развращаютъ молодежь, губятъ ваши сады, наполняютъ вашъ край разлагающими реактивами, плодятся, какъ моль, а вы тутъ, сидя на хуторѣ, философствовать будете….
— А вы въ самомъ дѣлѣ почитаете Россію чѣмъ-то цѣлымъ? возразилъ Кононъ Терентьевичъ. — Протрите стеклышки-то! Окажется всякій сбродъ, связанный гнилыми нѣмецкими витками, да затянутый сенатскимъ узелкомъ….
— Однакожь, послушайте, сказалъ Русановъ, вставая и откладывая газету:- если революція проберется сюда…. Вы и тогда тоже запоете?
— А мнѣ наплевать….
— Нѣтъ, вы меня на эту штуку не поддѣнете, горячился Русановъ, — это просто недобросовѣстно! Это тотъ жидъ, что, на картинѣ Иванова, не знаетъ къ кому пристать, къ Христу или къ фарисеямъ…. Это подлая трусость!
— Да кто жь вамъ сказалъ, что я колеблюсь?
— Ну, такъ къ какой же сторонѣ вы пристанете? Впрочемъ объ этомъ и вопроса не можетъ бытъ….
— Разумѣется не можетъ быть: какая будетъ сильнѣй, къ той и пристану….
Русановъ схватилъ дядю за руку такъ быстро, что Кононъ Терентьевичъ, струхнувъ, шарахнулся отъ него въ сторону.
— Пойдемте, говорилъ Русановъ, задыхаясь:- пойдемъ! Вонъ изъ дому предателей….
Старый майоръ безсознательно повиновался ему и далъ себя увести. Кононъ Терентьевичъ съ презрѣніемъ поглядѣлъ имъ вслѣдъ.
— Фанатикъ! процѣдилъ онъ, опускаясь въ свое вольтеровское кресло.
Нѣсколько времени майоръ съ племянникомъ ѣхали молча.
— Нѣтъ, проговорилъ Русановъ:- жить нельзя!
— Что такое?
— Нельзя жить, повторилъ Русановъ:- народъ спитъ, общество тѣшится бирюльками, лучшіе люди въ разладѣ…. Спасенья не откуда ждать….
— Богъ съ тобой, что ты говоришь, перебилъ майоръ, — эка важность, что тамъ поляки бунтуютъ…. Не въ первой….
— Прежде того не было….
— Чего?
— Дяденька, вы просмотрѣли; оно прошло мимо васъ; долго разсказывать….
"Что съ нимъ такое, думалъ майоръ…. что жь я такое просмотрѣлъ?"
"Зачѣмъ жить, думалъ Русановъ, зачѣмъ мучиться? Что у меня есть какая-нибудь радость на свѣтѣ, выкупающая легіоны обидъ, толчковъ, лишеній? Лежитъ на мнѣ какой-нибудь долгъ? Послѣ того какъ мои дѣйствія такъ поняты? Идти противъ общаго настроенія умовъ? Сражаться съ вѣтряными мельницами? Ну, прекрасно; я не такъ развитъ, какъ они, не въ ту сторону…. За ними сила, масса; мнѣ какое дѣло, я хочу оставаться самимъ собой…. Нельзя этого? И объ этомъ не тужимъ, но ужь передѣлывать себя, мое почтенье! Сумѣемъ обойдтись безъ этого…. Э, стоитъ ли такъ долго размышлять, когда золотникъ пороху, пять золотниковъ свинцу въ одну секунду рѣшаютъ дѣло совершенно удовлетворительно…."