Инна молчала.
— А мнѣ-то что? говорилъ между тѣмъ Езинскій съ усмѣшкой, въ отвѣтъ, на какое-то замѣчаніе Бронскаго:- я ни копѣйки не трачу, напротивъ, еще выигрываю. Вонъ меня за границу послали…. Что жь, думаю, посылайте, други милые, посылайте! Кабы въ другое время, я бы преспокойно вернулся просвѣщать юношество россійское, а теперь — не время! Будемъ писать въ Часъ, прокламаціи, декреты…..
— Ну, это пожалуй назовутъ…. перебилъ Леонъ, и замялся.
— Что назовутъ? Какъ назовутъ?
— Да то, что вы поучаете жалованье отъ русскаго правительства.
— Такъ что жь? Я этимъ наношу ему двойной вредъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, получаю полную свободу дѣйствовать, возразилъ тотъ, глядя прямо въ глаза Леону.
Тотъ не вынесъ взгляда и смѣшался.
— Нашъ другъ еще не привыкъ къ военнымъ хитростямъ, снисходительно сказалъ графъ:- но гдѣ нуженъ нахрапъ, тамъ съ нимъ не кому тягаться.
— Да что вы такъ удивляетесь, продолжалъ Езинскій, — вы поглядите на русскихъ прогрессистовъ! Я по крайней мѣрѣ за родину стою, а тѣ-то! Ни гроша за душой у канальи нѣтъ, только жалованьемъ и дышитъ, а ругаетъ правительство на чѣмъ свѣтъ стоитъ; подтруниваетъ валъ всякимъ честнымъ чиновникомъ, а самъ въ глаза-то прямо вамъ взглянуть не смѣетъ, все куда-то въ сторону смотритъ. Чортъ знаетъ чѣмъ занимаются; какое-то Никодимово Евангеліе откопали, Герценомъ изъ кармана кукишъ кажутъ. Конечно, мы этому только радоваться можемъ; но говоря безпристрастно, какое это вамъ подспорье въ будущемъ? Можемъ ли мы хоть одного такого господина терпѣть межь нами?
— Да, послушайте, перебилъ графъ, — кстати о чиновникахъ: чѣмъ кончились эти глупѣйшія исторіи что вы писали? Я ничего не разобралъ.
— Этотъ идіотъ, Русановъ, всю бурю поднялъ, а тутъ еще стряпчій вступился; я счелъ долгомъ погасить это дѣло.
— Ну, и помину нѣтъ?
Вѣрочка взяла Бронскаго подъ руку и удержала немного позади.
— Собственно васъ касается, проговорила она.
— Вотъ какъ! отвѣтилъ тотъ, насупясь.
— Вы скоро будете отцомъ.
— Скажите, какая пріятная неожиданность! Вы пожалуста не хватите чего-нибудь при Леонѣ или той; они ничего не знаютъ….
Онъ выпустилъ руку Вѣрочки и, засвиставъ, отошелъ къ прочимъ.
Собрались въ гостиницѣ, заказали обѣдъ. Вѣрочка все время была весела, спѣла какую-то гривуазную пѣсню, пила вино, прислонялась къ плечу Езинскаго, хохотала, разсказывала анекдоты сомнительнаго свойства.
— Какъ ей весело! шепнула Инна Леону:- вотъ тебѣ еще примѣръ развитія! Хорошо еще, что такъ случилось:
Вечеромъ, Вѣрочка показывала превосходно вышитое знамя съ золотыми словами: Свобода, Равенство, Независимость.
— Почему жь не Братство? спросила Инна.
— Такъ Joseph велѣлъ мнѣ вышить.
— А это ты вышивала?
— Да, съ твоею сестрой.
Инна хотѣла въ послѣдній разъ послушать музыки, и стала собираться въ оперу, Бронскій вдругъ объявилъ желаніе ей сопутствовать.
Инна поглядѣла на него и стала отговаривать; тотъ стоялъ на своемъ, говоря, что ей неловко поѣхать одной ночью.
— Да вѣдь вы же оставите меня, улыбнулась Инна, — все равно придется ѣхать еще позднѣй.
— Позвольте мнѣ ѣхать съ вами, сказалъ графъ, съ оттѣнкомъ настойчивости.
— Извольте, серіозно проговорила Инна.
— Что это тебѣ вздумалось? вступилась Вѣрочка:- въ наше время и философія-то, да и политическая экономія даже отжили свое, а ты вдругъ интересуешься такимъ ребячествомъ, какъ искусство….
— Это роскошь! сказалъ Коля, съ обычною безапелляціонностью.
— Для того, кто въ этомъ дѣдѣ не смыслитъ на уха, ни рыла, вспыхнула Инна и, подавъ руку Бронскому, вышла изъ комнаты, озадачивъ юнаго реалиста.
IV. l Ugonotti
Ужь начался второй актъ, когда Инна съ Бронскимъ вошли въ дожу. Передъ ними раскинулась огромная зала, вся въ газовомъ свѣтѣ, дробившемся въ хрусталѣ и позолотѣ, стянутая въ нѣсколько ярусовъ живыми поясами нарядной, волнующейся толпы. Со сцены звенѣли пѣвучія нотки кватуора "королевы и фрейлинъ" съ аккомпанементомъ арфы. Все это сразу хлынуло на впечатлительную натуру Инны. Она прислонилась къ пиластру, и не трогаясь съ мѣста, не замѣчая поднинутаго графомъ стула, скрестивъ руки, глядѣла на сцену. Ея высокая, стройная фигура въ черномъ платьѣ съ серебряными плерезами, строгое, задумчивое лицо, обрамленное густыми локонами безъ всякой наколки, обратили на себя вниманіе всего партера; всѣ бинокли направились на ея ложу…