Она с прищуром посмотрела на Короба.
— Лжа! — воскликнул тот, заволновавшись. — Кто сказал?
— Вижу теперь сама, что мог, — промолвила Марфа Ивановна с презрением. — Ну да я не судья теперь тебя судить. Совесть пусть твоя судит, коль осталась она ещё у тебя. Говори, зачем пришёл?
Короб крякнул и поднялся с лавки. Прихрамывая, подошёл к стекольчатому окошку.
— Колено скрипит, — пожаловался он. — Видать, к непогоде. Душно с утра.
Марфа молча ждала.
— Капитолину хочу забрать к себе. Что ей тебя обременять? Каждая тут вещь о муже убитом напоминает, сердце надрывается у неё.
— Пусть уходит, — согласилась Марфа Ивановна. — А Ваня здесь останется, внука не отдам.
— Да как же матери без сына! — ахнул Короб. — Подумай сама, что баешь!
— Ванечку не отдам! — твёрдо повторила Борецкая.
Короб в волнении зашагал по горнице.
— Поглупела ты на старости лет, прости за резкое слово! Подумай, какая судьба его ждёт у тебя. Ведь он сын боярина казнённого! Клеймённый он именем Борецкого. А ты его уберечь не желаешь!
Лицо Марфы исказилось от страдания, слёзы выкатились из глаз.
— Нет, не могу, — прошептала она.
— Глупая ты баба! — топнул Короб со злостью хромой ногой и сморщился от боли. — Да ведь хоть завтра могут прийти за тобой, и никто не заступится, не посмеет... Сама гибнешь и внука за собой тащишь!
— Уйди, уйди! — закричала Борецкая. — Потом, не сейчас...
Голова её бессильно опустилась на взголовье, силы оставили Марфу Ивановну.
Короб постоял в нерешительности, глядя на лишившуюся чувств боярыню, ещё вчера такую властную и могущественную, да и сейчас не растратившую до конца своего влияния на жизнь Новгорода, затем плюнул в сердцах и, припадая на ноющую в колене ногу, вышел вон.
Ваня возвращался домой неохотно, то и дело останавливаясь и глядя по сторонам. Ветер растрепал и скомкал его волосы, пыль забивала глаза. Где-то поблизости с оглушительным треском упало дерево, загрохотали брёвна, видно, под его тяжестью развалилась изба или сенник. Послышались людские крики. Горожане высыпали на улицы. Во дворах победнее валились заборы и изгороди. По всему городу гудели колокола.
Налетевшая буря как нельзя более соответствовала Ваниному состоянию. Мысли его как будто тоже растрепал ветер. Он с юношеской нежностью думал о Варе, не хотел, чтобы она уезжала навсегда, и даже строил какие-то планы их дальнейших отношений, осознавая, впрочем, что открытой близости быть у них не может, ни за что не допустят того ни мать, ни бабушка. Да и сам он никак не мог представить бедную Варю будущей боярыней. Тут же он со жгучим стыдом вновь вспоминал Ольгу, винился в душе перед ней, будто переступил какое-то данное ей обещание, хотя ничего между ними не было произнесено вслух и их последняя встреча случилась так давно, что время притушило желание видеть её каждый день. Последняя встреча с Ольгой была совсем в иной жизни, когда отец был живой, властный, сильный и непобедимый. При мысли об отце в горле запершило, глаза повлажнели, захотелось закричать, перекричать этот ветер, и он открыл было уже рот и сжал кулаки, но в лицо швырнуло пылью, и он закашлялся с отвращением.
И всё же, думая об отце, он почувствовал горестную тяжесть в груди, но не такую, как прежде, отчаянную безысходность, сковывающую его по рукам и ногам.
Варя, женским чутьём своим угадав его состояние, попыталась помочь Ване единственным известным ей способом и освободить его от сводящего с ума нервного напряжения. И ей удалось это. Какие-то проблески надежды на осмысленность своего существования вновь ожили в Ванином сердце. Панический страх одиночества, в котором он и себе боялся признаться и который терзал его душу, проходил. Что-то предстояло ему совершить в будущем, он чувствовал это и постепенно успокаивался.
К вечеру буря улеглась, пролившись наконец обильным, невиданным в октябре ливнем, как будто летняя засуха решила одним махом вернуть долг обезвоженной земле. Неожиданно вдруг полегчало и Марфе Ивановне. Она приказала одеть себя, умылась и сама, без помощи Олёны, спустилась вниз к общему ужину. Капитолина метнула в неё полный откровенной неприязни взгляд и хмуро уткнулась в тарелку, нарочито громко выскребая ложкой кашу со дна.
Не в меру располневшая Онтонина, рассказывавшая минуту назад, как ходила к ворожее и та гадала ей по свечному нагару, оборвала рассказ, и никто не переспросил, чем же кончилось гадание. Унылый Васятка ковырял в тарелке и зевал от скуки и грусти.