— Пошли, — согласился Ваня.
— А матушка, а бабушка? — улыбнулся Акимка.
Ваня насупился.
— Да ладно, это я так, не серчай, — сказал Акимка примирительно и добавил согласно, будто это не он, а Ваня предложил идти: — Ну, пошли так пошли, как хошь.
Мальчики перелезли через забор, провожаемые одними только жёлтыми глазами молчаливого волка.
Боярский двор Анастасии Григорьевой был обнесён высоким тёсом, ворота были крепко заперты изнутри.
— Забор-то повыше нашего, — озадаченно произнёс Ваня. — Как же тебе пилку забрать?
Акимка лишь загадочно подметнул и повёл Ваню в обход двора. Внезапно остановился, приложил к забору ухо.
— Всё тихо. Пошли.
Он потянул за край доски, которая легко поддалась, образовав достаточно широкую щель.
— Я лучше здесь подожду, — сказал Ваня в нерешительности.
— Эх ты! — укорил Акимка. — Кто ж товарища бросат?
Он потянул Ваню за руку, и они оказались на чужой территории.
Ваня огляделся и вздрогнул. В пяти шагах стояла девочка и с любопытством смотрела на них. Густые чёрные волосы были заплетены в одну косу, непослушная прядка курчавилась на лбу. На девочке была лёгкая телогрея с беличьей подпушкой, узкие носы маленьких красных чобот перепачкались в глине.
— Акимка, ты нам забор сломал, — произнесла она удивительным, каким-то колокольчатым голосом.
— А ты чего здесь ходишь, по самой грязи? — ничуть не испугался Акимка.
— Я здесь гуляю, — ответила девочка.
— А у нас дело, — важно сказал тот и кивнул на Ваню: — А вот он не какой-нибудь, а тоже боярин. Вы тут постойте, я мигом.
Он, смешно подбрасывая пятки в широких лаптях, побежал к отдалённому сеннику, приставил к нему толстую жердину и ловко вскарабкался на крышу. Ваня с незнакомой девочкой проследили за ним и посмотрели друг на друга.
— Ты кто? — спросил Ваня.
— Я Люша, — сказала она.
— Лукерья, что ль?
— Не Луша, а Люша. Так маменька меня звала, а тётка зовёт Ольгой.
— А тётка кто твоя?
— Григорьева Настасья Ивановна, боярыня. Слыхал небось?
— Знаю, — сказал Ваня. — Она к нам пировать хаживала.
— Вот как? А ты кто ж будешь, такой знатный?
— Я Иван Борецкий.
Ольга испуганно вскинула брови, посмотрела по сторонам. Переспросила:
— Марфин внук?
Ваня кивнул.
— Уходи скорее отсюда, — быстро заговорила девочка. — Уходи от беды, не любят здесь вас. Ну, Акимка, бестолочь, привёл кого! — Она погрозила кулачком в сторону сенника. — Не дай Бог, меня с тобой застанут!
Ваня ничего не понимал. Зачем уходить, кого бояться? Не «богатую же Настасью», дарившую ему гостинцы?
— Кто тут с тобой? — услышал он сердитый голос. К ним быстро приближалась сама великая боярыня. Бежать было поздно.
— Глазам не верю! — воскликнула Григорьева, глядя на Ваню. — Сам Иван Дмитриевич пожаловал! А мне почему не доложили? — Она заметила щель в заборе. — Вона, значит, как! Мало Борецким своего двора, уж и по чужим разгуливают, как по своим! Не рано ли?
Ваня молчал. Ольга сама не своя стояла, побледнев и дрожа как осиновый лист.
— С тобой, племянница милая, будет у нас ещё разговор, — зловеще посулила ей Григорьева. — С малых лет блудить не позволю! Ишь, с чьим внуком повелась! А ты, Иван Дмитриевич, ступай-ка со мной. Не подобает сыну боярина московского ко мне отай в дыру вползать, на то ворота есть.
Она крепко стиснула Ванину руку повыше локтя и поволокла за собой.
— Мне больно! — крикнул Ваня. — Я бабушке пожалуюсь!
Григорьева не слушала. Навстречу бежали испуганные слуги.
— Дыру забей в заборе! — приказала одному. Тот кинулся исполнять.
У ворот передала Ваню своему дворецкому.
— Самолично доставь! Сзади пущай два стражника следуют. Следи, чтоб не убег, головой ответишь!
Так, под конвоем, и привели Ваню домой под насмешливые и недоумённые взгляды встречных прохожих. Марфа Ивановна, к несчастью, оказалась в тот день дома и сама встретила позорное шествие. Ваню не ругала. Но к вечеру защемило в сердце, она слегла.
Ваня крепился сколько мог. И уже ночью, запёршись в горенке, он наконец разрыдался в подушку, сжимая и разжимая кулаки...
Дмитрий Исакович возвратился к Страстной неделе. Привёз Ване польскую кривую сабельку угорской стали, жене Капитолине шёлковый пояс с золотыми искрами и серьги с изумрудами. Матери — плат парчовый с разводами. Сестрице Олёне — венец девичий с жемчужной поднизью. Не забыл и Онтонину-невестку, и Васю-племянничка. Из челяди кой-кого отметил. Подарил Никите длинный корельский нож в кожаном чехле с застёжками, чтоб на поясе носить.