— Мы, Акимка, тебя ещё подстережём! — издалека погрозил кулаком худой. — И его тоже! А одёжу в лоскуты изорвём, а то ишь вырядился!..
Мальчишки исчезли.
Акимка отряхнулся, посмотрел на Ваню и засмеялся.
— Я уж думал, башку расшибут, — сказал он, улыбаясь во весь рот. — Прижали к стенке, не сбежать никуда. А тут ты!
Он вновь засмеялся.
— За что они тебя? — спросил Ваня.
— За дело, — беспечно признался Акимка. — Сам нарвался. Вслух шутканул: мол, понаехали рушане со своими вшами! А тощий тот с кистенём рушанином оказался. Остальные тоже из его родни, хоть и здешние.
Ваня покачал головой:
— С тобой, Акимка, всегда что-нибудь случается. Прямо боюсь рядом с тобой идти — опять из-за тебя и мне достанется.
— И не говори, — кивнул Акимка. — Сам на себя удивляюсь. Видать, судьба така.
Впрочем, незаметно было, чтобы он испытывал сожаление по поводу своей судьбы.
— Как боярыня Григорьева тебя поймала, помнишь? — спросил он.
Ваня кивнул, нахмурившись. Ещё бы он не помнил! Такой позор не скоро забудешь.
— Я ведь на сеннике тогда до темноты и просидел. Спустился в потёмках, бегом к забору, а доска-то и заколочена! Я туда, сюда — нет пути! Слышу, псы лают, ко мне приближаются. Уж как я подпрыгнул да ухватился за верхний край, и сам не знаю по сей день. Страх силы прибавил!
Он посмотрел на Ваню и хлопнул себя ладонями по бёдрам.
— А у тебя силы-то, гляжу, прибавилось! Эвон как паренька киданул, чуть дух не выбил из него! И росту прибавилось, гляжу. С тобой теперь не боязно хоть на Торг ходить, хоть ещё куда.
— Ты что же думаешь, — усмехнулся Ваня, — мне боле дел нет, как тебя из драк вызволять?
— Не, это я так, к слову. А вызволять если и придётся, то уж не тебе.
— Почему это? — Ване даже обидно стало слегка от таких слов.
— Уезжаем мы, — признался Акимка. — На Москву. Кровельничать позвали. Тощий, он ведь чего ещё злобствовал на меня? Его отца москвичи зарубили, а я с отцом к москвичам еду. Так-то вот.
Ваня подумал о своём отце и тоже вдруг почувствовал к Акимке нечто вроде отчуждения. Тот, не глядя на Ваню, продолжал:
— Да не одни мы, многи мастера едут. Отец долго думал, прикидывал, боязно ему. А я нет, не боюсь. Тоже, чай, люди, москвичи-то, храмы строят. Я на церквах люблю робить, где повыше, не то что на трухлявом сеннике григорьевском. Заберёшься под самый купол, аж дух захватыват от высоты, так бы, кажись, шагнул и полетел.
Мальчики шли вдоль досок, и Ваня с удивлением слушал откровения бесшабашного Акимки. Вдруг тот остановился и приложил палец к губам. За ближайшим штабелем раздавались негромкие мужские голоса.
Говорили двое. Голос первого звучал гневно, переходя порой в гусиное шипение. Второй — виновато, будто оправдываясь. Было ясно, что оба таились от посторонних глаз и ушей, это и заставило Акимку насторожиться и замереть. Они с Ваней спрятались в проходе и невольно стали слушать чужой разговор.
— Я что тебе велел, а? Чтобы течь не у берега, а на большой воде открылась! А ты, расхляба, что наделал?
— Одна всего промашка и вышла. С одной лодьи не догадаются...
— Да как не догадаются! Сейчас вон смолить начнут и конопатить её, дыру-то и узрят твою! Ах расхляба ты этакая!.. Мало разве уплачено тебе?
— Не сумлевайся, Яков Ляксандрыч, не заметють...
— Ты сколь дыр просверлил?
— С десяток, не менее...
— Как с десяток? Уговор был на две дюжины!
— Караульных вчера выставили купцы, не подобраться было.
— Так позавчера сделал бы!
— Один не управился. Коротка ночь-то...
— Ну гляди, Упадыш, откроется дело, шкуру с тебя спущу{36}!
Наступило молчание, затем удаляющиеся шаги. Ваня с Акимкой поспешили к берегу, на открытое место. Голос одного из говоривших был Ване знаком. Он покрутил головой и увидел того, кого и ожидал увидеть. В негустой толпе зевак, наблюдавших за спуском на воду боевых лодей, стоял его дед по матери Яков Александрович Короб. Ваня быстро присел, прячась за бревно.
— Ты чего это? удивился Акимка.
— Беги к старшому, скажи, что лодьи дырявлены, — велел Ваня. — Мне нельзя открываться пока.
Акимка кивнул и потрусил вдоль берега, вскидывая песок задниками своих широких лаптей.
Ваня заторопился домой. Уже издали он обернулся и увидел, как лошади, понукаемые мужиками, тянут на берег другую лодью, давшую течь.