Тимофей низко поклонился. От нежданной милости мысли перепутались.
— Ну, что молчишь?
— Сам нужды не испытываю, — решился вымолвить новоиспечённый сотник. — А вот не казнил бы ты человечка одного, холопа подневольного?
— Кто таков? — нахмурился Холмский.
— Прошка, холоп посадника новгородского, Ананьина, кажись.
— Василия Ананьина? — переспросил воевода. — Вон как?!
Тысяцкие зашептались: привалило дураку везение, ан нет — сам всё портит.
— Приведите ко мне его, — велел Холмский и обернулся к Тимофею: — Коня седлай, с вестью поедешь к великому князю.
Воевода встал, отыскал глазами дьяка-писаря и, дав знак следовать за собой, направился к шатру. Фома Саврасов повёл Тимофея к обозу, дабы подобрать ему облачение, соответствующее новому чину. Сотники скакали по берегу, собирая ратников. Несколько пленённых новгородцев оттаскивали в сторону убитых, которых насчитали, ни много ни мало, около пяти сотен. Москвичей пало в десять раз меньше, им наскоро рыли ямы для погребения, поп из сельской церквушки готовился к панихиде. А в котлах уже булькала каша, варилось мясо, запах еды поплыл над берегом, дразня желудки, — бились-то натощак, не до жиру было. А теперь можно. В Русе не удалось попировать, в Коростыне получится. Первый пир на костях...
Проха стоял со связанными руками и ногами среди пленников и молча ждал своей участи. Он уже не сомневался, что его убьют, надежда кончилась, вместе с ней кончился и страх. Подумал без особой горечи, что горевать по нём некому, он был сиротой, обжениться, обзавестись собственными детьми не успел, не торопился с этим, хотя нравился бабам и пошаливал с ними в охотку. Василий Ананьин навряд грустить о нём будет, одним холопом меньше, одним больше. Нового возьмёт заместо Прохи. Единственно кто и погрустит, так это добрый ткач Тимофей Трифоныч. Едва ведь не спас, отпустить хотел, а кто Прошка ему? Никто, не родственник никакой, так, случайный знакомец. Вспомнилась мельком дочь его младшая Тонька, как на Проху глядела во все глаза, будто он жених её посватанный. Не шибко красива девка, но и не уродина, сгодилась бы в хозяйки... Мысли Прохи, не сообразуясь с близостью гибели, унесли его за тридевять земель, отвлекли от тоски смертной, губы раздвинулись в нелепой улыбке, так что со стороны он вполне мог быть принят за убогого дурачка.
Рядом негромко переговаривались пленные:
— Илейку-то видал кто? Вроде подоспел он всё же.
— Зарубили его...
— Кто ж на москвичей напасть надоумил? Плыли бы себе к Русе...
— Мальца послушались...
— Малец, он не обманул. Владычный полк подвёл. Може, гонцов перехватили?..
— Теперь не узнашь...
К пленным подъехал Фёдор Давыдович. Охранники изготовились, ожидая приказа воеводы приступить к казни.
— Пленённых отпустить! — крикнул Фёдор Давыдович и, упреждая недоумённые взгляды москвичей, добавил: — За малую плату. Кому своего носа, уха, глаза не жаль, пущай идут восвояси, и полюбуется пущай Великий Новгород на славных воев своих, что не убоялись руку поднять на великого князя Московского! А кто жадный, извиняй, тут оставайся, земли хватит.
Он усмехнулся и ускакал. Захохотали и охранники. Один из них разрезал верёвки, которыми стянут был Проха, вложил ему в занемевшую ладонь нож и подтолкнул к связанным:
— Начинай с кого душе угодно!
Новгородцы опустили глаза. Проха стоял в недоумении, всё ещё не понимая, чего от него требуют.
— Ну? — поторопил москвич.
— Чего делать-то? — Проха заискивающе улыбнулся.
— А вот чего! — Тот подошёл к ближайшему пленному, схватил его за бороду и провёл по лицу острой саблей снизу вверх. Нос отлетел в траву. Новгородец взвыл, захлёбываясь кровью, повалился на траву. Ему рассекли верёвки, и он отполз в сторону, ничего не видя вокруг и зажимая ладонью пустоту на лице.
— Теперь ты!
Проха побледнел и не двигался с места.
— Проха, родимый, мне ухо отсеки! — взмолился вдруг один из связанных. — Без уха-то перетерплю как-нибудь...
— И мне тож! — подхватил другой. — Не ты, так они изуродуют!..
Проха пошатнулся, его подташнивало, нож выскользнул в траву.
— Кто тут уха не жалел? — зыркнул москвич. — Ты, что ль?
Он развязал ближайшего пленного, поднял уроненный Прохой нож и приказал:
— Обучи-ка товарища!
Тот двинулся на Проху с ножом, бормоча:
— Прости, если можешь. Не я, так ты меня. Вишь, дело какое...