Внутри все звенело от отчаянья, колени дрожали, но Марго усилием воли заставляла себя стоять прямо, упрямо сдерживая слезы. Довольно. Довольно она лила их, в последний раз можно побыть и храброй. Нужно быть храброй.
Но женщина только нахмурилась, внимательно глядя на нее. И то, что Мария видела заставляло душу сжиматься от щемящей боли. Девочка, еще совсем ребенок. Несчастный ребенок, волей капризной судьбы брошенный в слишком жестокий водоворот.
Сжав губы, Мария подошла к ней, лишь взяв руку девушки в свои ладони, глядя в ее глаза.
- Это та победа, от которой мне будет горько до последнего часа, дитя, - тихо ответила она. - Горько оттого, что тебе пришлось пережить, горько оттого, что я опоздала на шаг, не сумела сберечь фрау Мюллер...
Голос женщины звучал тихо. На ней уже было достаточно вины, но та вина, что ложилась на ее плечи под тяжестью этого погасшего взгляда была самой тяжелой. Взгляда ребенка, лишенного всего, что у нее было.
- Маргарита, тебя отвезут к графу, врачи говорят, что жить он будет, мужчина крепкий. Все, что ты слышала - слух, мне нужна была ты, пока в стране не началось восстание. Я не буду просить тебя отказаться от имени, я не буду просить тебя покинуть страну или даже город. Напротив, за то, что ты пережила, дитя, мне быть твоей должницей и этот долг не выплатить вовек, - произнесла женщина. Именно женщина, снова сместившая королеву. Это дитя не заслужило ни холодного тона, ни властной манеры.
Не сдержавшись, девушка сухо рассмеялась и одернула руку, отступив от королевы на шаг. К чему сейчас были манеры, к чему церемонии? Возможно, это её последние дни, так какая теперь разница?
- Ваше величество прекрасно вжились в роль, удивительно, с чего бы против такой милостивой королевы, которой есть дело до её народа стали бы поднимать восстание, ради какой-то девчонки?
Сказала сухо, холодно и сама испугалась своего тона, своей смелости. Что, если за это ей не дадут увидеть Алексея? А впрочем, всё равно. Теперь уже все равно, лишь бы скорее все это закончилось.
- Ваше величество слишком умна, чтобы не понять, что я вам не верю.
Но женщина только невесело улыбнулась, глубоко вздохнув.
- Народ у нас издавна делился на аристократию и простых людей. Моя вина, не спешила эту грань я стирать. И какой бы милостивой не была, зря пожалуй. Жестче стоило быть с аристократией, чтобы и мысли не было, что можно меня сместить. Но это, увы, только мысли теперь. Ради девчонки никто бы не стал подымать восстание, а вот ради себя, ради власти, ради наживы... - покачав головой, женщина взглянула на нее. - Не многим я успела насолить прямо, но все же успела, другим не нравится, что я иностранка, третьим просто мало власти. И теперь у них есть шанс заполучить все, что хотят, достаточно только усадить на престол девочку, которой легко управлять. А кто же скажет, что это не настоящая Маргарита, если все, кто знал ее, мертвы? Никто, так и власть их оспорить никто не посмеет. Знаю, что не веришь, разумеется знаю. Много горя принесла тебе власть, а значит и я.
Покачав головой, женщина горько улыбнулась, опустив взгляд. Что могла она сделать, как могла перекрыть горе ребенка, как могла ее утешить. Никак и в том была ее безмерная вина, что клонила ее к земле. И противиться этому Мария не стала, опустившись перед девочкой на колени.
- Никогда и никому я клялась больше не кланяться, приняв власть, но сегодня держать голову высоко поднятой не смею, Маргарита. Виновата я и ничто не сможет в полной мере этой вины загладить, но я даю тебе слово. Нет, не королевы! Так много слов дают короли и так мало их сдержано. Я даю тебе слово женщины, что сделаю все, чтобы ты смогла жить мирно. За твои мучения в вечном долгу перед тобой, дитя и причинить тебе зло я не посмею. Не трону я Разумовского, пусть как бы он не был ненавистен мне, как женщине. Если желаешь - пусть живет, пусть даже свободным живет, большего вреда, чем причинил он уже не сможет принести. Я даже прощения не прошу, Маргарита, не смею, я только даю слово. Даю слово Марии, даю слово Марианны, даю слово той, кем я была и той, кем стала, что я сдержу свое обещание.
Чувствуя, как к горлу подступает колючий комок, девушка глубоко и часто задышала. Не плакать, не верить, не чувствовать...
Нельзя, довольно уже показала себя слабой да глупой, такой, какой была на самом деле, а только в последние дни хотя бы сильной побыть.