- Шах, ваше величество. - почтительно склонил голову он, чтобы скрыть усмешку.
Действовать радикально - этому Мария научилась у него, но о том, что нужно действовать скрытно забывала. Скольких он убрал чужими руками и всегда оставался не при чём, а только неугодных ему становилось всё меньше, а те, кто остался - молча ненавидели, боялись, лгали и прятались. Думали, что он забудет о них, но он всегда помнил и никогда не выпускал из виду тех, кто может быть опасен.
- Нет, не видел, но говорят, девушка - ангел, прикажешь удостовериться в этом?
И снова ответила женщина не сразу, лишь чуть набок голову черноволосую склонив.
- Шах - это еще не мат, - заметила она, уводя короля из-под удара, конем прикрывая. - Жестоко, чрезмерно жестоко. Именно поэтому даю я ей семь дней, а с ней и себе. Много, крови у меня на руках, еще одной невинной крови лить мне не хочется вовсе, да только сам ведь знаешь, что трещину всегда расширить норовят. Прошел уже слух, зашумели враги мои и вцепятся в девчонку, упорствуй она. Пусть добра она будет, пусть ангелом, да только не она им нужна, а имя ее. И если даже упрямство и там покажет, кому какое дело до девкиного слова? Замуж выдадут, да от имени ее манифест подадут.
Глубоко вдохнув, женщина подняла к собеседнику взгляд. Не хотелось ей этого, не хотелось лить крови безвинной и отчаянно хотела бы королева спасти глупую девочку, что позволила любви первой голову себе вскружить. Не было на ней вины, да только была в ней опасность. Для нее и для дела рук ее опасность великая.
- Коли говорят - поверим. Не то важно, Разумовского найди. Если за семь дней не откажется она от имени по-другому спрошу. Если так любит, значит пригрозим его кончиной, вот уж по ком жалеть не буду. Если не из злого умысла, так по глупости врожденное, что одинаково по мне. Ступай, каждодневно буду ждать отчета, а партию окончим позже. Проиграла я ее еще до начала, друг мой, так дай отстрочить немного, - вновь едва заметно улыбнувшись, она взглянула на мужчину непроницаемым взглядом черных глаз.
В них нельзя было прочитать ни тревоги, ни метаний души, ни отчаянной мольбы.
«Отрекись, дитя, спаси свою жизнь! Ты - любимица судьбы, тебе лишь раз не повезло врагом мне стать, так не упорствуй. Благоволит тебе переменчивая, прими же ее и подчинись, это будет спасением нам обоим...» - металось и билось за тьмой глубокого взгляда.
- Да только не девка она, принцесса. На трон, королева, никого насильно не усадишь. - усмехнувшись, осторожно заметил канцлер, а только перечить больше не стал. И мысли свои при себе оставил, не сказал ничего более.
Усмехнулась едва заметно в ответ на слова друга старого королева. Принцесса Маргарита, звучит так, словно для нее придумали титул этот. Да, урожденное право - вот золото и кому какое есть дело до свершений того, кто таким правом не владеет. Пусть сколько бы ни делал человек, пусть что бы ни отдал, с кровью отрывая от сердца своего, все равно не добиться того, чтобы поставили его рядом с тем, кто право урожденное имеет.
Рассеянно взглянув на шахматы, королева глубоко вдохнула. За семь лет правления, она сломала достаточно старинных устоев этот не был первым и последним его делать Мария не хотела.
Канцлер же, коротко поклонившись, вышел из кабинета, да прочь направился.
- Андрей Алексеевич! - уже в коридоре нагнал его Иван - молодой секретарь. - Андрей Алексеевич! Всё выполнил, как вы велели. Могу свободен быть?
- Погоди, Ваня, - осадил юношу канцлер. - Найди мне сперва Разумовского, да пригласи ко мне. Больно уж соскучился я по нему.
Поклонившись канцлеру, секретарь опрометью кинулся исполнять приказ.
Покачав головой, Андрей Алексеевич только вздохнул. Надо бы посмотреть на эту девчонку... Но сперва - нужно было побеседовать с графом.
Недобрая слава канцлера паутиной опутывала всю страну. Все и каждый знал о том, насколько силен Воронской-Троицкий и, если уж кому выпадала неудача быть вызванным к нему, предпочитали не медлить. Последовал этому нехитрому правилу и Разумовский, хотя и не сразу понял в угаре медовушном, что хотят от него.
Горько было на душе. Тяжело да горько от самого себя, от того, что так сильно оступился, что страх и долг перед короной выше любви поставил. То и дело хотелось кричать да господа молить, чтобы время повернул вспять, да только не кричал. Не оттого, что в руках себя держал, а от того, что стыдом да страхом скован был от мысли единой. Даже случись то чудо и поверни время вспять он бы сделал все так же. Раскрыл бы весть о том, что нависла над короной Марии Станиславовны тень новой королевы, законной.
Ведь он же был верной слугой, как мог он молчать, он должен был об этом сказать и графу Болотскому и герцогу Збарыжскому. Сперва по запальчивости сказал, что любимая его не безродная девка, а принцесса. До того не думал он о том, что она и не просто принцесса, а угроза королеве, которой клятву верности он давал. А после того, как с Болотским разговор состоялся, так и начали донимать эти мысли.