Пробежав взглядом по строчкам письма, женщина на мгновение замерла. Листок в ладони дрогнул, а губ королевы коснулась слабая улыбка.
- Князь... - взглянув на него, Мария качнула головой. - Не смейте покидать меня и эту страну, я приказываю вам, не смейте, - поддавшись внезапному порыву, негромко произнесла женщина.
Так изящно, тонко и точно решать проблемы не мог никто. Великий ум, железная сила воли - настоящий бриллиант этой суровой и грубой страны. Как королева, Мария не хотела терять помощника, как женщина - друга. Давнего, близкого, единственного друга. И пусть слова его были верны, всем рано или поздно было суждено уйти, но лучше поздно, так поздно, чтобы время этого ухода от сегодня и рассмотреть то в тропках будущего было нельзя.
- Как прикажешь, матушка, - усмехнулся канцлер, поклонившись королеве. - Прикажешь у покоев твоих ночевать или просто на посту своем оставаться достаточно будет?
Взглянув на него, не сдержалась женщина, рассмеялась тихо. Искренне и чисто, как не смеялась уже давно.
- Плут ты, Андрей Алексеевич, - все же заметила она. - Достаточно народа покой беречь, да наставлять меня на путь истинный.
Отложив письмо на стол, женщина отошла в сторону, к другому, небольшому столику у окна с шахматной доской и неоконченной партией.
- Тот мужчина, что от тебя новость о произошедшем в Великово передавал, родственник тебе? - переводя тему, поинтересовалась Мария.
- Сын сестры моей покойной, - улыбнулся канцлер. - Смышлёный парень, да только с головой у него неладно. Влюбился, дурак, думает я не знаю в кого и вот уж который месяц страдает.
Покачав головой, Андрей Алексеевич руки за спиной сложил, да плечами повёл. Обезболивающие потихоньку отпускали, а вместе с этим возвращалась и боль.
- А я и делаю вид, что не знаю ничего, только завтра, я думаю, понадобится он нам, государыня.
Хмыкнув, женщина чуть прищурилась.
- В ту девушку грех не влюбиться. Да и влюбляться им не грех, они ведь не так стары и черствы, как мы, - заметила женщина, вновь на друга взглянув.
Не мог молодой гонец не знать Маргариты, а уж не влюбиться так и подавно не мог. Молодая кровь, молодое дело. И пусть сама Мария была не намного старше, а годы при власти многое в человеке убивали. Любовь первой, как можно любить королеве.
- Возможно, ваше величество, - пожал плечами канцлер. - Но не так черствы мы, как казаться хотим. - усмехнулся он, головой покачав.
Кто бы что не говорил об Андрее Алексеевиче, какие бы романы ему не приписывали, а любил князь. Когда-то давно полюбил девушку. Раз и навсегда. До сих пор в сердце своем светлый образ жены - покойницы носил. Татьяна Владимировна... Таня...
Портрет ее в медальоне на груди носил.
Вздохнув, Андрей Алексеевич только головой покачал.
- Как бы там ни было, каждый, государыня, хоть раз в жизни, а любил по-настоящему. А кто не любил, так или впереди у него ещё все или сердце каменное в груди носит.
Вновь тонко, едва заметно улыбнувшись, женщина лишь повела плечом. Значит каменное, а если и живое, должно стать каменным, нельзя королевскому сердцу открываться любви, с корнем любое чувство такое вырывать стоит.
- А племянника все же далеко не засылай. Я бы вовсе рада была видеть его при дворе. Парень и правда смышленный, хотя и открытый пока слишком, но двор это решает в первую очередь, - заметила женщина, коснувшись кончиками пальцев одной из пешек.
- Не указ я ему, Ваше величество, - отозвался князь, головой покачав. - Ему наука дороже.
- Может и правильно, - отозвалась женщина и все же взглянула на него. - Хорошо, друг мой, можешь идти.
Толпа, собравшаяся на площади, гудела, как улей диких пчел. Одно неосторожное движение, одно неправильное слово и спасения от нее уже не будет. Живая лавина двинется вперёд, сметая всё на своём пути.
Тяжело вздохнув, герцог Збарыжский взглянул на лже-Маргариту, которая даже в дорогом платье смотрелась дешевкой.
Он пошел на преступление ради истиной королевы из рода Милославских, а ему подсунули куклу, которая проходила на принцессу не больше, чем корова на благородную кобылу. Вроде и всё те же четыре ноги, а стать не та.
Что их обманули, герцог понял сразу. Это было досадно. Но хуже было то, что ради самозванки он связался с таким сбродом, как Берсон и Потоцкий. Ради самозванки он честь свою запятнал, предателем стал.