- Чьим именем мне нужно назваться?
Если действительно есть возможность выйти отсюда, хотя бы ещё день провести с ним, потом было бы уже ничего не страшно. И эта женщина - королева, она говорила так искренне, так сладко. Говорила именно то, что Маргарита хотела сейчас слышать. Говорила, что она ни в чём не повинна, говорила правду...
Но отречься от имени значило отказаться от себя. Предать имя, данное ей родителями - единственное, что осталось от них на земле.
На миг женщина ощутила, как болезненно защемило сердце отчаянной надеждой. Быть может все удастся и этой девочке удастся сохранить жизнь. Впрочем, губ женщины коснулась печальная улыбка. Она знала, что значит отказаться от имени, знала, что значит вырвать из души свое прошлое.
- Тем именем, что станет залогом твоего спасения, - отозвалась она, все так же глядя на эту несчастную девочку. - Молю, откажись. Я пролила достаточно крови, я не хочу, чтобы на моих руках была кровь невинного ребенка, это слишком высокая цена и платить ее я не хочу.
Голос женщины упал, прозвучав едва слышно. Вот сейчас напротив нее стояла ее противница, ее враг, но Мария не хотела ей смерти. Этот светлый ребенок не заслужил такого, попав в водоворот интриг и борьбы за власть, затянутая туда любовью к подлецу и ничтожеству.
- Сколько ещё у меня дней? - опустив голову, тихо спросила пленница.
Отказаться от себя, от своего рода - малая цена, чтобы быть счастливой.
Взгляд застилали слезы, стало тяжело дышать.
А если она вернётся к Алеше, отрекшись от имени, а он не захочет ее видеть? Тогда ей незачем будет жить. Но ведь он так не сделает, он любит ее. И будет любить, с именем или без.
- Я ведь никому не хотела зла, мне ничего не нужно... Ни престол, ни почести, ничего... - тихо прошептала Маргарита, медленно отстраняясь от стены. - Пообещайте мне, что если я откажусь от имени, вы отпустите меня и разрешите нам с Алёшей... С Алексеем Григорьевичем пожениться и уехать. И клянусь, вы даже не услышите больше обо мне.
Губы королевы на мгновение сжались в тонкую линию. Алёша... О ком бы ещё вспомнила эта несчастная девочка как ни об этом ничтожестве. Вздохнув, Мария все же кивнула.
- И я не желаю тебе зла, дитя, но когда мы отказываемся так близко у власти наши желания значат слишком мало, - тихо отозвалась она и все же сложила руки за спиной. - Я отпущу тебя, дитя, а Алексей... Тебе уже решать, хочешь ли ты связывать жизнь с человеком, по вине которого ты здесь. По вине глупого предательства глупого человека...
Качнув головой, ощущая, как разом накатывает усталость, женщина отступила и медленно, точно через силу, направилась к выходу.
- Я дам тебе три дня, дитя. Если примешь решение раньше - дай знать тюремщику, он будет навещать тебя каждый день, - напоследок произнесла Мария, прежде чем с тяжёлым сердцем нырнуть во тьму.
Все происходящее напоминало страшный и жестокий сон, который лишал сил и только стальная сила воли заставляла Ее величество держать спину прямо, не позволяя себе согнуться под гнетом этой тяжести.
Последние слова королевы растворились для Марго неясным гулом. Алёша... Алёша предал ее... Нет, это было невозможно. Он не мог.
- Он не мог! - собственный крик отразился от стен, больно ударив по ушам.
Не мог. Не мог... Мог...
Девушка упала на колени, закрыв голову руками.
Нет, нет. Это страшная женщина, она пыталась оболгать его, погубить их любовь.
Он не передавал. Он передавал её, он её спасёт. Спасёт...
Толпа - шумная, пестрая, глупая. Управлять ею и просто, и сложно одновременно, ведь так часто ей достаточно одного легкого толчка, чтобы повернуть в нужную сторону. Но не реже достаточно одного неосторожного толчка, чтобы эта лавина круто развернулась, разом забыла о всем добре и смела своего недавнего благодетеля так же легко, как недавно возвеличила.
Не смогли стены удержать слуха о том, что принцесса объявилась.
- Слыхали? Принцесса говорят есть!
- Да где там, самозванка...
- Истину глаголят, принцесса, евойное лико видели!
- Да, да, королева в темнице держит!
- Брехня то все, самозванка!
Гудели разговоры, шумели перешептывания, над которыми сизой дымкой вилось грозное имя Маргариты. Мало кто в слухи может и верил, да только ширились они, а недовольных всегда хватало. Всегда достаточно было тех, кому не было дела до школ, королевой Марией Станиславовной открытых, до мира да тишины семилетних. Все то разом перечеркивало одно гнилое и гнусное «чужачка».