Густав аф Гейерстам
Маргит
Существует таинственное чувство, наверно вложенное в большинство людей, — чувство внутренней связи между всем злом и всем добром, образующим в совокупности итог их жизни. Помню, как мне говорили люди сильные и гармонические, что еслиб было в их власти вернуть какой-нибудь нехороший поступок, изгладить не только из своей памяти, но — сверхъестественным актом воли — даже в действительности самое глубокое горе, наложившее свой отпечаток на их жизнь, они не захотели бы этого сделать. Они не захотели бы потерять ни одного воспоминания, ни одного дня, даже из таких воспоминаний и дней, которые впоследствии заставили их стыдиться, ибо вместе с ними они уничтожили бы частицу того, что содействовало созданию их «я» таким, каково оно в настоящее время. Это поразительное чувство жизни составляет контраст трусливому раскаянию, старающемуся ускользнуть от самого себя. В нем есть некоторая доля свойственного великой природе ощущения здоровья, заставляющего гнилые стволы медленно разрушаться, между тем, как живой лес, не заботясь о почве для своей силы, пускает побег за побегом и извлекает себе пищу из самого гниения.
Я сам всегда думал, что принадлежу к этим несокрушимым людям, имеющим власть принимать жизнь на радость и на горе. Я думал так даже лишь несколько дней тому назад. Но эти несколько дней как будто изменили всю жизнь, не только мою собственную жизнь, но все, что движется, живет и дышит в пределах моего кругозора. Мое бытие и бытие других точно окуталось пеленой, и сквозь эту пелену я стараюсь открыть образ, в котором раньше представлялись мне вещи, услышать звук потока, уносившего меня когда-то вперед, дававшего содержание моим мыслям, гибкость моим мускулам, и вызывавшего румянец на моих щеках. Я ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не могу различить. Все сделалось во мне хаосом, но я не чувствую ничего, кроме невозможного, безумного, в одно и то же время дикого и неукротимого желания переделать всю свою жизнь, изменить не подробность какую-нибудь или мелочь, а всю ее изменить, с самого первого дня, который я прожил, и до последнего.
Жизнь ведь начинается безумным, полным тоски криком страдания и кончается вздохом облегчения. Мне кажется, будто моей жизни было с самого начала суждено кончиться воплем, более пронзительным и отчаянным, чем мучительный крик боли, испускаемой женщиной, когда она рождает.
Первое, что мне слышится среди этого жуткого хаоса это звук великого безмолвия леса, окружавшего своим шелестом дом, где я провел свое детство. Я слышу этот тихий, удивительный звук, очищающий мысли и заставляющий сердце биться спокойней и ровней, слышу его таким, каким его часто слышал: как тихую, торжественную музыку, наполнявшую мою душу в немногие великие мгновенья жизни и заставлявшую меня забывать о постыдности того, что в остальные мгновения казалось мне не нужным и незначительным.
Странная вещь бывает, впрочем, с нами, с людьми, выросшими среди леса. Я не думаю, чтоб я один питал это чувство. Лес за нами следует в нашем жизненном странствовании, создает себе, так сказать, безмолвное пространство внутри нас, где он говорит, недоступный житейской суете. Многое, чего не слышат другие уши, слышим мы, привыкшие прислушиваться к лесу. Многое мы видим, так как глаза наши привыкли открывать все то странное, что наполняет сумрак больших лесов. Многое мы предугадываем, потому что чувства у нас обостренные, глаза открытые и сердца верующие. Куда бы жизнь ни вела нас, мы всегда сохраняем частицу того, чему мы научились у леса, и, когда все смолкает вокруг нас, лес снова начинает говорит своим баюкающим и вместе с тем пробуждающим голосом.
Этими глубокими воспоминаниями о лесе объясняю я своеобразную черту, которую часто замечал в себе: что я, всю жизнь свою проведший в полном сутолоки большом городе, постоянно имел склонность к одиночеству, вследствие чего лишь в весьма немолодые годы мне пришлось серьезно привязаться к женщине. Этим-же я объясняю и нечто другое, не менее замечательное. Дело в том, что мне всегда, даже в одиночестве, казалось, что я живу с кем-то вдвоем. У меня не было вообще привычки к тому, что называют думать, или к тому, что, как мне, по крайней мере, представлялось, люди понимают под этим словом. Моя мыслительная деятельность совершалась, так сказать, в форме диалога, ибо во всех важных для моей жизни случаях, я обыкновенно беседовал с кем-то, кого, наверно, никогда не видел в лицо, да и не думал никогда увидеть, но чьи слова я слышал при всех обстоятельствах, как еслиб этот некто говорил со мной, будил мои мысли и даже прямо отвечал на них.