Мне казалось, что всю эту ночь я проходил в каком-то кошмаре, бодрствуя или во сне, или то и другое вместе. Но теперь я опять очнулся, теперь счастье ожидало меня; никогда больше не буду спать я один, никогда не буду больше слышать этот чужой голос. Я забыл о нем, как забывают о болезни, когда снова считают себя здоровым.
Полный нетерпения, я вышел из дому, купил большой букета роз и, вопреки всем общепринятым приличиям, отправился с утра к своим будущим тестю и теще для того только; чтоб увидеть Маргит.
Она вскрикнула, когда я вошел. Ведь жених в день свадьбы не должен видеть невесту до самого венчания, иначе будет несчастье.
Но я зацеловал ее негодование, — в сущности, только напускное, — я пробыл у нее в доме все утро и был все время в таком настроении, которое не поддается описанию. Ощущение ли счастья или несчастья царило в душе моей, я этого не знал. Но беспрерывно на глазах у меня навертывались слезы, и, когда я шел домой переодеваться, я был спокоен и доволен, как все предыдущие дни.
Странно, как я сохранил в памяти все мелочи, наполнявшие часы в течение всего этого дня. Помню, что у меня оторвалась пуговица от рубашки, и мне пришлось ее пришивать, помню, что я уронил свои белые перчатки, когда вынимал их из ящика, и, когда был уже совсем готов, читал газету столбец за столбцом для того только, чтоб скорей прошло время. Все это я помню. Но помню не так, как помнят обыденные вещи. Я помню это с остротой, придающей этим незначительным эпизодам какое-то неестественное освещение, когда предметы не отбрасывают тени. В воспоминании все время я вижу самого себя. Все равно, как еслиб я с улицы смотрел в свои окна и следил оттуда за тем, что сам же делаю внутри. Я вижу еще, как я взял на руку пальто, как надел шляпу на голову, слышу щелканье ключа, когда я запирал за собой дверь, ловлю слухом свои шаги, когда я спускался по лестнице, и стук захлопнувшейся калитки.
Потом я ничего уже не помню до той минуты, когда очутился перед пастором в маленькой гостиной, где чехлы были сняты, и солнце сквозь призмы люстры бросало снопы радужного сияния на венок и на волосы невесты. Вся в белом, стройная, юная, непорочная, стояла она рядом со мной, и я надел ей кольцо на палец. В моих ушах раздавались слова пастора: «Возьми ее себе в супруги и люби в горе и радости», и я стоял и ждал, чтоб счастье наполнило мне грудь. Но я ничего не чувствовал, я только ждал и слышал точно шелест веющих надо мной широких крыльев. Я думал, это значит, что торжество счастья наполняет меня благоговением. Далек я был тогда от мысли, что то, что происходит, совершенно противоречит всему, что я видел, думал и предчувствовал, совершенно противоречит самому священнодействию, вызывавшему слезы на глазах всех присутствующих, кроме одного меня.
У нас было решено, что несколько дней мы проведем в одном из отелей нашего города, а потом я намеревался увезти Маргит за-границу, чтоб показать ей, как чуден Божий мир, вновь посетить те местности, где прежде, в своем одиночестве, я чувствовал себя, как дома, и сызнова насладиться красотой их, любуясь ее отражением в юной восприимчивости Маргит. Так пожелала моя невеста, чтоб не сразу оставлять стариков одних, и я подчинился ее желанию. Напутствуемые безмолвными благословениями стариков, мы поехали к себе, в наши комнаты, когда наступил вечер.
Как хорошо я помню этот короткий переезд! Как хорошо я помню, как Маргит прижималась ко мне, как она плакала и смеялась — говорят, все женщины плачут и смеются в день своей свадьбы — как мы остались, наконец, одни, и мне подумалось, что теперь я избавлюсь от всех мучительных мыслей.
И я действительно избавился от них. Великий Боже! я избавился от всяких горестей, всяких сомнений. Мне казалось, что годы, разделявшие нас, исчезли и сгладились волею великого правосудия, даровавшего мне, наконец, то, чего я никогда не надеялся даже получить от жизни. Хотя я был мужчина, я сам был готов плакать от радости и думаю, что плакал и в самом деле. Но лишь тогда, когда настало утро с своим ярким солнцем, я почувствовал себя настолько счастливым, сколько хотел бы быть счастлив в предшествовавший день. И когда я оделся, я стосковался по Маргит, так стосковался, как будто целые недели, целые месяцы пробыл в разлуке с ней. Я должен был ее увидеть, и я снова вошел в спальню.