Она сидела перед зеркалом, и сквозь опущенные жалюзи солнце заливало всю ее фигуру цельным потоком смягченного света.
Точно ореолом были окружены ее волосы, которые она закручивала и зашпиливала на затылке. Ее обнаженные руки и спина как будто розовели в этом причудливом освещении, и, когда я приблизился к ней, она обернулась, и все лицо ее засияло навстречу мне улыбкой счастья. Никогда не казалась она мне такой юной, такой лучезарно-прекрасной; никогда уверенность в том, что она моя, не наполняла меня таким несказанным ликованием. Я не решался до нее дотронуться, я только тихо стоял возле нее и смотрел в эти глаза, безмолвно устремленные навстречу моим, пока она не раскрыла мне своих объятий, и я не наклонился, чтоб принять ее поцелуй.
И вдруг в глазах у меня потемнело, и я поднялся с таким чувством, как будто земля ускользнула у меня из-под ног. Ибо на шее Маргит, под кружевом сорочки, я увидал красное родимое пятнышко, странной рубчатой формы. Я стоял неподвижно и смотрел на него, и я знаю, что вся краска сошла с моего лица. Ибо я узнал это родимое пятно. Я уже видел его когда-то. Полузабытое воспоминание пронеслось, каик молния, в моей душе, и, как утопающий, я делал усилия, чтоб перевести дух. Я увидал другую женщину перед собой, зрелую тридцати-пятилетнюю женщину. Я увидал себя самого молодым человеком, лежащим на коленях у ее ног, обвивающим руками ее шею и шутливо целующим это самое, такое же красное, родимое пятно.
Я увидал это так отчетливо, как еслиб пережил это вновь, и от моего видения меня пробудил тревожный голос Маргит, спрашивавшей, не болен-ли я.
Я ответил ей, как мог, объяснил, что это — внезапное недомогание, которое у меня часто бывает, но что это пустяк, сказал, что мне нужно побыть полчасика на воздухе.
Да разве я знаю? Я не помнил, что сказал ей, не понял, поверила она мне. Но, шатаясь, как пьяный, вышел я из комнаты и выбежал на улицу.
Что же еще рассказывать? Что еще, кроме того, что все, что жизнь со мной сделала, я хотел-бы переделать с самого первого дня и до последнего. Одно только человеческое существо я любил, и у него украл я солнце, согревшее жизнь. Ибо никогда не исчезнет из ее души воспоминание, что человек, которому она беззаветно верила, скрылся от нее на другой день после той ночи, когда она с любовью ему отдалась.
Я пошел к старику-учителю и застал его одного. Жена его еще не вставала, так как была слишком утомлена душевными волнениями предыдущего дня. Я застал его одного, и мы долго беседовали вдвоем. Я расспросил его обо всем и не думаю, чтоб он видел мою душевную пытку. Наружно я был холоден и спокоен; я чувствовал, что должен во что бы то ни стало поддерживать в себе энергию, для того, чтоб себя не выдать. Ибо, еслиб я поддался смятению, которое каждый миг готово было прорваться, я не мог бы более управлять ни своими действиями, ни своей речью. А я должен был узнать, должен был все узнать, чтоб ужас моей жизни не создал еще больше зла вокруг меня, чем то, которое он уже успел создать! У меня не было, впрочем, иного плана действий, кроме того, что я должен был узнать, — и я действительно узнал имя женщины, которая была матерью моей жены. Все время я говорил с самообладанием и ни единым словом не обнаружил своей тайны.
И все же никогда никто не скажет мне, почему эта женщина, которую я знал лишь несколько мимолетных недель, скрыла от меня свою тайну, а не разделила ее со мной. Никогда не узнаю я причины ее молчания. Ничего, ничего больше, кроме того, что я совершил преступление в ту минуту, когда не понял, что Маргит моя дочь.
Я отсутствовал весь тот день, когда несчастье сразило меня... Я ехал день и ночь, пока не очутился далеко, далеко от родных мест и от своей страны. Мне казалось, что мир недостаточно велик для того расстояния, которое я хотел бы положить между собой и ею.
И вот я сижу теперь здесь, и медленно текут часы, так же медленно, как сыплются песчинки из старых песочных часов, которые можно перевертывать и перевертывать, между тем, как песок в них вечно пересыпается. Знаете-ли вы, счастливые люди, что значит желать, чтоб какой-нибудь поступок не был совершен, и не иметь возможности что-либо исправить? Я это изведал,— я, который ради Маргит хотел бы переделать всю свою жизнь и знаю только, что я старый человек, что в эти несколько дней щеки мои покрылись морщинами, и волосы мои поседели. Ужас того, что я пережил, заклеймил мою жизнь, и впереди мне теперь остается немного, остается одно лишь: покончить с жизнью. Раньше, чем это сделать, я хотел-бы только написать и проститься с Маргит. Но ведь этого я не могу. Ибо что же бы я сказал ей?