Я часто думал, что это шестое чувство, эта вторая личность, — очевидно, более сознательная у меня, чем у других людей, — в сущности ведет свое происхождение от той поры, когда я был еще ребенком, и величайшей моей радостью было наугад углубляться в лес, пока вокруг себя я ничего не видел, кроме высокоствольных деревьев, верхушки которых как-будто сливались с горизонтом; кроме мягкого, влажного моха, камней, листьев брусники, кроме птиц и белок. Тогда я ходил и все говорил с самим собой, говорил обо всем, что пробуждало мою детскую фантазию. Я говорил с деревьями, птицами, камнями, цветами и травой и пытался заставить их отвечать мне словами, которые я жаждал услышать. Таким путем, должно быть, пробудил я внутри себя дремлющий голос. Ибо то, что я начал ребенком, продолжалось, когда я сделался мужчиной, и в глубине своего существа я слышал этот голос, не нуждавшийся более в помощи моих уст, чтобы иметь общение со мной, а звучавший тихо и спокойно, точно чужая мысль, шепотом говорившая с моей собственной и неслышная для моих внешних чувств. При этом, эта чужая мысль во всех тех случаях, когда я колебался в каком-нибудь решении или сомневался относительно какого-нибудь стремления, торжествовала над моей собственной, и постепенно я привык совершенно слепо повиноваться ей, как бы уверенный, что никогда не сделаю благодаря ему промаха и не ошибусь в том, что справедливо или полезно.
Я происхожу от древнего рода, членам которого всегда была, подобно мне, свойственна известная странность, делавшая их в большей или меньшей степени отшельниками в жизни.
Не знаю, с таким ли же философским спокойствием относились они к своему положению, с каким я долгое время — даже до самого последнего дня — относился и имел повод относиться к своему. Знаю только, что сам я жил совершенно спокойной, гармонической и беззаботной жизнью и, когда обстоятельства приводили меня порой в соприкосновение с кем-нибудь из моих родственников, то как это ни странно — мне всегда казалось, что между мной и ими существует нечто, что я готов был бы назвать невысказанным франмасонством. Точно кровь говорила и в них, и во мне, и часто являлось у меня поползновение рассказать им о моей душевной жизни. Я чувствовал при этом, что тот, другой — голос внутри меня — не имеет ничего против этого. Он всегда молчал, не говорил ни да, ни нет. Но потому именно, что никогда он не говорил слышного да, я и оставался при одном своем желании. Говорить с другими, не с теми, которых я считал одного со мною склада, никогда не приходило мне в голову, и таким образом и случилось, что я никогда не поверял этого никому, но, где бы я ни находился, в горячке ли работы или среди шумных удовольствий, постоянно я жил своей собственной, настоящей жизнью, вдали от всех людей, — так сказать, в чаще леса.
Это было тем более удивительно, что жизнь поставила меня на такое место, которое у большинства людей обыкновенно сушит и уничтожает все задатки к безмолвному и уединенному существованию отшельника. Я родился третьим из многих братьев и сестер, и маленького железоделательного завода, принадлежавшего моему отцу, не хватило на то, чтоб дать нам всем тщательное университетское образование. Мы рано разбрелись; я получил место в оптовой торговой конторе, во втором по значению городе страны, и, оставаясь там все время, сделался, почти не замечая этого, состоятельным человеком.
Все это произошло, однако, как мне всегда казалось, в стороне, так сказать, от меня самого и не произвело на меня особого впечатления; я находил все это совершенно натуральным и с полным душевным равновесием принимал то, что мне посылала судьба; подобное же равновесие, думается мне, буду я в состоянии выказать даже и среди самых неожиданных невзгод. Все это время я жил той двойной жизнью, которая для меня была естественна, но другим должна была бы показаться ненормальной или совсем невероятной, и ни разу не случилось мне противостать внутреннему голосу, постоянно говорившему со мной, когда я был один, и порой раздававшемуся даже тогда, когда я бывал окружен людьми. В течение моей жизни я имел множество доказательств того, что в общем меня считали большим чудаком. Хотя всему свету было известно, что мне нет надобности в чем-либо себе отказывать, я в позднейшие годы мало думал об удовольствиях и, вообще говоря, не имел друзей, в том смысле, по крайней мере, в каком принято, насколько я понимаю, употреблять это слово. Я видался с некоторыми из своих знакомых и радовался, когда имел возможность оказывать им услуги. Но я не помню, чтоб когда-либо я испытал потребность поведать им что-нибудь о своей собственной особе; да, впрочем, как-будто замечал, что когда кому-нибудь из них хотелось поговорить о самом себе, то более всего он бывал доволен тем, что я занимался его делами, не мешая ему и не вставляя в разговор ничего о своих собственных. Таким путем мне было сделано столько интимных сообщений, что под конец у меня образовалась привычка выслушивать их, и много диалогов вел я в своем одиночестве о судьбе людей, открывших мне свои тайны, которые я хранил, как свои собственные.