Если исключить представление, бывшее у меня в детстве, что у женщин нет ног, как у других людей, а что они ходят на чем-то, соответствующем подолу платья — заблуждение, рассеявшееся на основании опыта в надлежащее время — то не могу вспомнить, чтоб в юношеские годы моя фантазия была как-нибудь особенно занята мыслью о женщинах. От матери у меня осталось светлое, спокойное воспоминание беззаботного житья и заботливого ухода, и, когда она умерла, я долго испытывал такое чувство, будто вокруг меня образовалась пустота. Ее портрет — единственный женский портрет, стоявший на моем столе, пока мне не исполнилось сорок лет слишком, и от других женщин я никогда не получал иных впечатлений, кроме минутного опьянения.
Я проходил через мир, как будто он меня не касался, и моей единственной великой радостью было устроить себе, когда это оказывалось возможно, месячные каникулы и уехать совсем одному, чтоб удовлетворить в чужих странах ту потребность полной жизни, богатой причудливыми мыслями и сильными впечатлениями, которая никогда не покидала меня с той отдаленной поры, когда я одиноко бродил под соснами своей родины и жалел, что у меня нет крыльев, на которых я мог-бы долететь до открытого пространства, где кончался лес. И когда во время этих поездок я с прогулки по набережной Сены или в горах Тироля возвращался в свою комнату и случайно встречался с отражением своим в зеркале, я не мог удержаться от улыбки. Это спокойное лицо с холеными узкими бакенбардами, оставлявшими обнаженным подбородок, эти холодные, быть может, немного грустные, серые глаза и серьезный рот — все это представляло, как мне казалось, самый удивительный контраст с человеком, счастливо и свободно странствовавшим по свету, забывшим о конторе и о фактурах и среди человеческой сутолоки искавшим только тишины, своеобразный шелест которой неизменно вносил гармонию в его душу. Тогда я мысленно смеялся над самим собой, и мне приходило в голову, что, как я ни стар, а все еще жду, что жизнь разрешит пред моими очами свою загадку. Я был не зрителем чужих судеб, не был пришельцем в земном бытии, а совершал длинное, длинное путешествие, и мой единственный спутник, невидимый и глубоко скрытый в моей груди, нашептывал моей мысли недоступные для слуха звуки, воспринимая мои тайны и сохраняя их, как никто другой. Я раздевался в своем уединении и ложился в постель, а в ушах моих точно раздавался голос, откликавшийся на мое пожелание доброй ночи.
Если я ожидал, что жизнь когда-нибудь разрешит пред моими очами свою загадку, то это находилось в связи с каким-то странным религиозным чувством, наполнявшим меня всегда при мысли о смерти. Ужаса мысль о смерти никогда не вселяла в меня, а только сопровождалась серьезным настроением, близким к тому, что обычно называют холодной любознательностью. Смерть в сущности все объяснит или все отрежет. И если я не жаждал этого мгновения, то потому наверно, что не знал никаких горестей.
Что жизнь еще при жизни разрешит свою загадку перед моими очами, это не приходило мне в голову просто потому, что я никогда не думал, что во мне самом могут произойти какие-либо перемены, кроме таких, которые должны быть естественным следствием возраста и обстоятельств. У меня были уже седые волосы на висках и в бороде, а между тем, я ничего еще не испытал такого, что потрясает человеческие души. Я содрогаюсь, записывая эти слова, и мне чудится, что был известный смысл в сказании о человеке, самое драгоценное свое украшение бросившем в море от ужаса пред умыслом рока, ни разу не давшего ему почувствовать горя.
Рок хранил про себя свой умысел и не принял жертвы. Перстень вернулся к его обладателю, и тогда человек, пригибавшийся к земле под тяжестью своего счастья, понял, что судьба его решена. С трепетом стал он ждать своего приговора, который, быть может, всего вернее был скрыт в его собственном страхе.
Теперь, когда все начинает во мне проясняться при мучительно ярком свете, встречающем по утру неосвеженные сном глаза тяжкодума, я вижу все, как оно было, и прежде всего предо мной открывается улица, залитая блеском майского солнца, где я хожу взад и вперед с молодой девушкой, поворачиваю на углу, где поет птичка — ее трели еще звучат в моих ушах — поворачиваю рядом с девушкой и снова иду вперед по солнечной улице, сияющей светлыми весенними костюмами под свежими, только что распустившимися листьями.