Она юная, эта девушка; она случайно оказалась на моем пути. Все произошло вследствие того, что однажды утром, по дороге в контору, я встретился с ней, на ее утренней прогулке. Она вдруг упала и при падении вывихнула себе ногу. Я кликнул извозчика и проводил ее домой. Вот и все.
Мне пришлось после того бывать у нее в доме: приветливая семья учителя, в которую я ее привез, не хотела отпускать меня. И, раз попав в эту семью, я естественно должен был повторить свой визит.
Никогда не видал я ничего, до такой степени отличавшегося от виденного мной раньше, как жилище этих стариков, где с самой первой минуты, как я вошел в дверь, я положительно почувствовал себя, как дома.
Даже своим наружным видом, старомодным, просторным двором, старыми, истертыми каменными лестницами, поднимавшимися спирально, тяжелым дверным молотком кованного железа всем решительно этот дом показывал, что здесь обитают люди, как будто принадлежащие не нашему, а другому веку. С самого начала хотелось думать, что, может быть, и они живут также вдали от сутолоки удовольствий, от погони за деньгами, за счастьем или властью. На дворе рос старый вяз; зеленая скамья окружала его ствол, а дальше, в углу, который образовал самый дом и высокая каменная стена, находилась маленькая открытая беседка, и вокруг нее цветник, разведенный на земляной террасе. Видно было, что он хорошо поддерживается, и на маленьком местечке, где был использован каждый дюйм земли, произрастали все те старомодные цветы, что начинают исчезать из современных садов. Резеда благоухала у ног светлой розы, душистый горошек вился по зеленым шпалерам беседки, темные лепестки георгин заменяли астры, которые должны были цвести осенью, и подсолнечники высились на грядке, где отцвели уже нарциссы и жемчужные гиацинты, и где голубые колокольчики барвинка выглядывали из-за густой зелени, покрывавшей края грядки. Возле стояла большая зеленая лейка, как будто только что из нее поливали цветы.
Квартира, в которой жило это маленькое семейство, походила на этот двор или, по крайней мере, производила такое же впечатление. Большая зала с простой мебелью и полотняными дорожками, маленькая гостиная с белыми чехлами на резных креслах и длинном, прямом диване, со столом из красного дерева и такими же консолями и гравюрами на стенах, высоким золоченым зеркалом в стиле рококо, окруженным розовым газом, большой люстрой с хрустальными подвесками, сверкавшими на солнце, которое падало на пол и на старый, потертый ковер, прикрытый белыми дорожками. Всеми цветами радуги блистал солнечный свет в граненых стеклах, падал дождем на стены, трепетал на висевшей над диваном большой картине, изображавшей Наполеона с солдатами, генералами, белыми конями и облаками порохового дыма, и бросал самые причудливые переливы красок на толстеньких ангелочков, выглядывавших с нижнего края литографированной Сикстинской Мадонны.
Таково было первое впечатление, произведенное на меня жилищем старого учителя гимназии, и, стоя один в комнате, я углублялся в своеобразное настроение, которое пробуждала эта обстановка раньше даже появления хозяев. Помню, что в первую минуту мне показалось, что они как будто изменились с того дня, когда я впервые переступил их порог вместе с молодой девушкой, вывихнувшей себе ногу. Они были тогда испуганы, встревожены, жесты были у них порывистые, речь торопливая. Теперь впечатление, производимое ими обоими, как то странно слилось с настроением, которое во мне вызывала их маленькая квартирка, освещенная глядевшим в окна июльским солнцем, и это впечатление еще усилилось, когда мы сели, и когда первоначальное молчание, прерываемое обычными учтивыми фразами, уступило место настоящему разговору.
Я был первое время совершенно смущен благодарностью стариков за столь незначительную в сущности услугу: что, встретив молодую девушку, повредившую себе ногу, я отвез ее на извозчике домой. Учитель беспрестанно возвращался к этому происшествию. Он говорил коротко, отрывистыми предложениями, как бы боясь выдать свое волнение, и то и дело поглаживал свою седую, густую бороду, а глаза над горбатым носом светились влажным блеском. Старая дама владела собой лучше, говорила спокойнее, имела такой вид, точно с своего низкого кресла она видит в ничем ненарушаемой перспективе все, что случается и что происходит на свете. Но голос ее был так же приветлив, как у мужа, и, хотя она оглядывала меня испытующим как будто взором, все же глаза ее выражали то доброжелательство, которое действует всегда так благотворно, когда исходит от человека, прожившего долгую и хорошую жизнь.