Удивительное впечатление и удивительное притяжение оказал на меня уже с самого начала этот домашний очаг. Помню, что первое время не столько молодая девушка привлекала мое внимание, сколько именно старики. Сами они, повидимому, не могли этого понять, и я легко могу представить себе, что мой интерес к ним должен был казаться им странным. Они не могли ведь знать, как непохож я был в сущности на своего внешнего человека, не могли знать, что я должен был гармонировать с этой обстановкой, до такой степени отличной от моего остального мира. Поэтому они с некоторым недоверием относились к моим словам, когда я говорил, что мне приятно бывать у них. Старик сидел в уголке дивана, потирал руки и возражал: «У нас ничего ведь нет интересного. У нас все так старомодно». Старая дама поднимала глаза от вязанья и отвечала: «Может быть, это маленькое разнообразие для тех, кто привык к другому». Я улыбался и думал о том, как мало я стремлюсь к чему-либо другому.
Я погрузился в тишину и покой, нахлынувшие на меня в этих молчаливых комнатах, и вначале — пока я не сделался своим человеком у стариков — мне прямо трудно было воздерживаться от слишком частых визитов. Мне сразу понравилось, что никогда я там не встречал посторонних. Этот дом сделался для меня замкнутым миром, ежедневные радости и мелкие заботы которого настолько интересовали меня, что никогда я раньше не мог бы себе и представить, что можно так интересоваться чем-либо на свете. Так было хорошо сидеть в каком-нибудь уголке у этих стариков и разговаривать обо всем, что происходит и совершается в мире, как будто все это не могло иметь значения для нас, чувствовать эту тишину, тишину, ничем ненарушимую, но тем не менее, до такой степени полную мыслей, интереса и отрады! Здесь как будто обреталась цель для всей жизни, здесь имелся смысл в каждом проходившем без событий дне. Здесь самое однообразие не угнетало, а казалось совершенно естественным, так как было как будто связано с уединенной жизнью и от него получало свое объяснение. В каждой комнате висели портреты, бледные дагерротипы и современные кабинетные карточки. «Удивительно бывает иногда подумать», говорил старик, «что столько друзей у меня умерло». И он прибавлял: «В мои годы редко можно встретить новых».
Меня так поразили эти слова, они мне точно открывали тайну, остававшуюся скрытой для меня всю мою жизнь, и я помню, что за это время я впервые стал испытывать гнет, беспокойство и тоску, когда мне случалось просидеть вечер дома в одиночестве. Но по мере того, как шли дни, я привык считать вполне естественными свои посещения семьи учителя, заметил, что мне там рады, и вскоре стал бывать там каждый день.
В течение всего этого лета я и не подумал воспользоваться своим правом на отпуск и уехать за границу и могу сказать, что проводил почти все время в маленькой беседке разведенного на земляной террасе сада. Я видел, как падали, блекли и умирали лепестки роз; видел, как анютины глазки и резеду сменяли душистый горошек и левкои, видел, как эти последние уступали место великолепному цветению подсолнечников, за которыми следовали астры и георгины, — видел, как исчезли и они, когда наступила первая морозная ночь, и нечему было больше радоваться, кроме яркого солнечного света, игравшего среди опадавших листьев старого вяза. Да, я помню даже тот день, когда вяз стоял обезлиственный, голый, и холод заставил нас покинуть любимый летний приют и засесть в комнатах, в старом доме.
Но для меня почти не было лишением, когда настали холодные осенние бури, и ветер с моря свистел вокруг города, загоняя нас всех под крышу. Это не было больше лишением. Это было только чередованием времен года, таким незаметным и молчаливым, что я почти не ощущал никакой перемены в нашей жизни. Что лето наступило после весны, а за летом следовала осень, и что воспоминания осени о лете застелятся зимою снежным покровом — что было в этом удивительного, когда каждый день имел свое значение, каждый час был полон содержания, мысли, часто даже радости?
Я знал теперь жизнь стариков во всех подробностях. Я знал, что она не вмещает в себе ничего, кроме множества мелких занятий, что после обеда наступали предвечерние часы с чашкой кофе и трубкой, а когда подходил самый вечер, то расставались с мыслью встретиться в радости на следующее утро. Вот и все. А затем, — маленький палисадник, множество цветов в доме, большая клетка с птицами, наполнявшими переднюю ликующими песнями. Вот вам и все. По крайней мере так думал я вначале.