Но скоро я заметил, что было нечто другое, значившее в этом доме больше, чем старые привычки, ежедневные забыты, тишина и даже память об умерших друзьях. Я не мог потом понять, как я раньше этого не заметил. Я прожил целое лето среди этих людей, не понимая, что придает спокойное сияние их жизни и накладывает свой отпечаток на них. Но я не видел этого. Не видел ее. Мне так хорошо жилось среди этих тихих людей, и я не знал, что солнце их старости — это была Маргит, молодая девушка, которая впервые ввела меня в этом дом, не знал этого, пока не наступила осень, пока я не привык уже чувствовать себя среди них своим и сознавать, что мое отсутствие будет теперь ощутимо, если даже я сам попытаюсь от них уйти.
Быть может, я и тогда бы этого не заметил, еслиб Маргит не получила приглашение погостить у родных, и еслиб мне в один прекрасный день не сообщили, что она действительно поедет в Стокгольм на целый месяц. Помню, что меня точно в сердце кольнуло при этом известии, и в первый раз посмотрел я тут на девушку и увидел, что она красива. Высокая, стройная, с нежным, белым цветом лица и выражением радости во всем своем, полном ожидания и любопытства, личике, стояла она передо мной. Я видел ее тонкую, узкую руку, державшую графинчик, в то время, как она меня спрашивала, можно ли налить мне маленькую рюмочку к кофе. Глаза ее блестели, и белые зубы сверкали из-за улыбающихся губ. Точно солнечное сияние обливало весь ее облик. Она кивнула мне и сказала: «Да, я уезжаю. Можете вы представить себе это?» Я действительно не мог себе этого представить, и, когда я шел домой, эта новость занимала меня так, как еслиб это было необычайной важности дело.
Маргит уехала, и я остался один с стариками. Они просили меня навещать их почаще, и я почувствовал, что краснею, как школьник, когда старая дама сказала: «Может быть, господину Герману скучно будет теперь с нами». — «Нет, нет», возразила Маргит. «Я уверена, что он будет приходить гораздо чаще, чем прежде». Маргит оказалась, конечно, права. Я стал приходить еще чаще, приходил каждый день, а иногда и по два раза в день.
Наша совместная жизнь сделалась за это время, пожалуй, еще задушевнее. Ибо, не отдавая себе в этом отчета, мы приобрели в отсутствующей девушке общий интерес, как то совершенно особенно образовавший точку соединения нашего кружка. Наши разговоры вращались вокруг писем Маргит, а так как они приходили чуть ли не через день, то в них мы имели более, чем достаточно материала, пока не успевало получиться новое и не давало нам новых тем для рассуждений и бесед. Эти письма были, впрочем, настоящие дневники в миниатюре, и Маргит просила родителей сберечь их, для того, чтоб по возвращении своем домой она могла вновь пережить по ним все чудеса, которые видела в Стокгольме. Да ей и незачем было просить об этом. Никто не вздумал бы уничтожать эти письма, заключавшие в себе всю свежесть восприятия у молодой девушки, впервые выглянувшей на Божий свет и счастливой всем тем, что она видит. Они повествовали о прогулках и экскурсиях, о театрах и концертах. Они передавали впечатления от музеев и выставок. Когда Маргит рассказывала о каком-нибудь вечере в Гранд-Отеле или об обеде на Гассель-бакене, весь тон ее письма принимал насмешливый оттенок, и я помню, как я обрадовался, когда она выказала легкую иронию в своем взгляде на молодое мужское поколение. Но, когда она говорила о своих художественных впечатлениях, она становилась серьезна, словно она заглянула в новые сферы жизни, придавшие больше блеска ее собственной.
Никогда, казалось мне, не видел я Стокгольма так, как теперь; никогда не знал я, что этот город, с которым я свыкся, как с своим родным, вмещает в себе все чудеса, встававшие предо мной из этих писем. Мне казалось, что столица приобрела совершенно новое значение, гораздо более обширное, чем я когда-либо подозревал. Какое-нибудь словечко, какой-нибудь оборот в стиле бросали луч улыбки молодой девушки на все эти местности, увеселения, на все личности, бывшие для меня старыми знакомыми, так что я прожил этот месяц в Маргит и с Маргит, — быть может, более оживленно и более полно, чем еслиб рядом с ней видел то, что она видела, и согревался счастливым блеском ее юных очей.
Я думаю, что и родители ее должны были испытывать нечто подобное. Ибо, очевидно было, что отсутствие Маргит не приводит их в уныние, как я ожидал того вначале. Оба они, напротив, точно помолодели. Они улыбались при каждом воспоминании, которое вызывали в них эти письма, они рассказывали о своих собственных поездках в Стокгольм в былое время, и в этот месяц они как бы переживали свою молодость. «Она веселится», говорил старик и потирал руки. Он принимал шаловливый вид, как будто собираясь сам делать глупости, когда произносил эти слова, и у всех нас было на душе такое чувство, точно мы все участвуем в празднике ее молодости. Потом мы перечитывали ее последнее письмо — нередко я читал эти письма вслух старикам, и иногда случалось, что они их не распечатывали, чтоб сообща со мной насладиться первым ароматом ее описаний — мы прерывали чтение, чтоб заметить, как хорошо она пишет, или как тонко она понимает, и думаю, что мы взаимно не знали, кто из нас троих заходит дальше в наивном восхищении нашей очаровательной девочкой.